— Из студентов в солдаты попал, как говорится — из-под дождя да под ливень, — вмешался в разговор Васильев, работавший позади Михайла. — Но ты не дрейфь, дружище. Я до прихода на завод от ветра падал. Доставалось мне часто от парней-забияк. А на завод учеником токаря пошел, быстро окреп. Мать сперва протестовала, хотела, чтоб техникум окончил. Она у меня врач и зарабатывала хорошо. А я не послушал ее. И не жалею. Специальность меня устраивала, коллектив у нас был дружный. На заводе занялся спортом — записался в лыжную секцию. Вскоре даже приз завоевал на соревнованиях. Действительную на Балтике служил. Начинал рядовым матросом, закончил главным старшиной, а перед демобилизацией — младшего лейтенанта дали. Вернулся на завод, а тут — финская война. Слышу — там лыжники нужны. Пошел добровольцем. После финской мне еще один кубарь повесили. Но не в этом суть. Я к тому веду, что жизнь каждого закалит, лишь бы ленивым не был.
Лесняк с завистью подумал: «И этот воевал. Я, видать, один здесь среди командиров необстрелянный. И самый молодой среди них. Нелегко будет командирский авторитет завоевать».
Работали еще с полчаса, пока Лашков не крикнул:
— Товарищи лейтенанты! Ко мне! — А когда командиры подошли, сказал: — Привести себя в порядок. Время кончать работу, и, кстати, наш кормилец старшина Курдюков доложил, что ужин готов. Лейтенант Васильев! Покажи дублерам, где у нас бочка с водой, — умыться им надо.
Ужинали на КП роты, который помещался в голубом павильоне, в тесной комнате с одним окошечком, из которого хорошо была видна сопка. Вдоль трех стен протянулись только что сбитые из грубых досок нары, служившие и скамейками. Посредине — небольшой квадратный стол, застланный газетами. На стене висела карта Советского Союза, и на ней маленькими, вырезанными из красной бумаги квадратиками была обозначена линия фронта.
Старшина роты старший сержант Курдюков, плотный и толстогубый мужчина лет двадцати пяти, грубоватый, какой-то неуклюжий с виду, принес четыре котелка перлового супа и один на всех котелок пшенной каши. И каждому по кусочку хлеба.
— У меня из головы не выходит этот случай с сержантом-дезертиром, о котором говорил старший политрук, — сказал Пулькин. — Неужели нет никакой возможности вырваться отсюда на фронт?
— Вот те раз! — удивился ротный. — Не успел к службе приступить, а уже думает, как отсюда вырваться. Вы меня, товарищ Пулькин, все время пугаете.
— Не бойтесь, товарищ лейтенант! — рассмеялся Геннадий. — Я дезертировать, а тем более склонять к этому подчиненных не собираюсь. Однако думаю, что и вы мечтаете о фронте.
— Вот наш главный мечтатель, — сказал Лашков, кивнув головой в сторону Васильева. — У него на боку постоянно болтается полевая сумка. Он и спит, и к девчатам с нею бегает. А какие сокровища в этой сумке? Шесть рапортов с просьбой послать на фронт. На них резолюции: «Разъяснить товарищу порядок и обстановку».
— И что, товарищ лейтенант, разъяснили вам? — спросил Пулькин Васильева.
— Разъяснили, — ответил Васильев. — Да так, что мне было и холодно, и жарко. После первых рапортов разъяснил майор Мякишев, далее — комиссар полка, а последний раз давал чертей сам командир полка. Посоветовал, чтобы я с новым рапортом готовился к гауптвахте.
— А вы спросите у него, зачем он хранит эти рапорты, — сказал Лашков.
— А вот наберется десяток — пошлю их командующему флотом, вместе с новым, одиннадцатым, на его имя.
— Вот тут-то он тебя и шарахнет, — заметил Лашков. — Всей своей властью шарахнет.
— За патриотические чувства? — не сдавался Васильев.
— Ну а как же иначе? — раздраженно спросил Лашков. — По-твоему, всех отпустить на фронт, оголить восточные границы и открыть их японцам? Нет, друзья. У нас сейчас какая готовность? Номер один! Этого вам мало? Здесь тоже фронт, правда, пока скрытый. Так что давайте уясним это и оставим лишние разговоры.
— Беда вся в том, Лашков, что ты говоришь правду. Если бы я этого не понимал — меня бы тут и цепями не удержали.
Ужин закончили молча. Ротный встал и тут же обратился ко всем:
— Итак, друзья мои, будем честно служить на вверенных нам объектах. — Когда он вышел из-за стола, обратился к Геннадию: — Вы, товарищ Пулькин, отправляйтесь в свой взвод. Я сейчас протелефонирую Гаценко — пусть встретит вас и устроит на ночлег. Лейтенант Васильев и Лесняк, пока не закончат их блиндаж, будут ночевать здесь, со мной.
Он вышел в сенцы, где в углу на столике стояли два полевых телефонных аппарата. У столика, сидя на табуретке, опираясь спиной о стену, дремал дежурный связист.
