— Мне… Я… хотела узнать… чем у вас закончился разговор. Сержант Осипов напугал меня, намекнул на гауптвахту…
— Пришлось краснеть, — смущенно улыбнулся Лесняк. — Но разговор, собственно, ничем не кончился.
— Как — ничем? — подняла темные брови Журавская, и ее взгляд заскользил по его лицу. — А волноваться здорово пришлось? Между прочим, я давно хотела вас спросить: какого мнения вы о лейтенанте Гаценко?
— Как вам сказать? — замялся лейтенант. — Особенной симпатии он у меня не вызывает.
Лесняк сказал и тут же пожалел, что не сдержался. Возможно, что Журавская к Гаценко неравнодушна. Мужчина он видный! Высокий, смуглый, с правильными чертами лица…
— Не подумайте, Михаил Захарович, что я спрашиваю просто из любопытства, — она снова покраснела. — На мой взгляд, он не только недалекий, но и непорядочный человек. Я имею в виду и его грубые, чисто солдафонские шутки, и его чрезмерную требовательность к подчиненным. К тому же он еще и карьерист. Мне противно смотреть, как по-лисьи он заглядывает в глаза комбату, бессовестно льстит ему.
«Нет, кажется, Гаценко ей не нравится, — подумал Михайло. — А впрочем, девушек трудно понять: порою говорят одно, а делают другое».
— Может быть, я ошибаюсь? — продолжала Ирина.
— Может быть, и не ошибаетесь, — уклонился от более определенного высказывания Лесняк.
— Так знайте: именно Гаценко доложил о стрельбе в районе вашего взвода, и не майору Мякишеву, а прямо дежурному по полку. Гаценко с сопки, которая по ту сторону нефтебазы, видел все, что делается в вашей роте. И он доложил: «В районе первого взвода второй роты идет какая-то стрельба, похоже, что из пулемета…» Я уже как-то говорила комбату: «Неужели вы не видите неискренности Гаценко и все его льстивые слова в свой адрес принимаете за чистую монету?» Майор тогда отшутился. Но сейчас и он не на шутку обозлен. Ведь Гаценко и ему подложил свинью. А что Власа толкнуло на этот поступок? Прослышал, что вас выдвигают на должность командира роты, а ему, видите ли, самому на это место хотелось…
— Пусть не волнуется, — с улыбкой сказал Лесняк. — Я командиром роты не буду.
— Вот видите, он своего добился! — возмущенно воскликнула Ирина.
— Нет, он здесь, по всей видимости, ни при чем, — возразил Михайло. — Вскоре меня, вероятно, отчислят из полка.
— Как? Что вы сказали? — с беспокойством проговорила Ирина. — Вы уходите от нас?
— Через некоторое время, — пожал плечами Лесняк. — Предлагают перейти в редакцию газеты.
— И вы дали согласие? — она сделала большие глаза. — Или это от вас не зависело?
— По этому поводу конкретного разговора не было. Пока что буду писать историю полка…
Она часто-часто заморгала веками. Он заметил, как у нее повлажнели глаза. Наклонив голову, сказала как-то сухо и равнодушно:
— Извините, Михаил Захарович, я задержала вас, да и мне пора. Будьте здоровы.
Ирина решительно повернулась на каблуках и зашагала прочь.
Через два дня комбат снова появился во взводе Лесняка. Только что закончились занятия по боевой подготовке, на которых присутствовал майор, и теперь он, худой и высокий, с водянисто-серыми глазами на узком бледном лице, сидит за столом Лесняка и молчит, набивая табаком трубку. Дверь раскрыта, и порою чувствуется веяние влажного ветра. День пасмурный, неумолчно шумят волны. Комбат уже высказал свои замечания по организации боевых занятий и после довольно продолжительного молчания снова заговорил:
— Вспомнился мне далекий, вот такой же хмурый день, только не весенний, а летний. Мы после боя сидели в какой-то избе и посасывали «козьи ножки». Вдруг дверь резко раскрылась, и вошел Чапаев. Это было, если не ошибаюсь, в Уральске… Вошел, значит, Чапаев, а за ним и комиссар Фурманов. Дмитрий Андреевич окинул нас веселым и каким-то загадочным взглядом, да и говорит: «Сегодня, ребята, всем вам покажут спектакль…» В нашей дивизии был свой театр, организованный женой Фурманова — Анной Никитичной. Она ведала культпросветработой в политотделе. Бойцы у нас были почти сплошь малограмотные — мужики из глухих сел и заводские рабочие. Да что о них говорить, если сам Василий Иванович был не весьма образованным человеком. Чета Фурмановых и другие политработники, когда наступало затишье, тут же начинали снимать, как они говорили, полуду с наших глаз, пошире раскрывали мир перед нами. Анна Никитична родом из Краснодара, в первую мировую войну была сестрой милосердия, насмотрелась на горькую солдатскую долю. Не знаю, откуда это у нее, но театр она любила. После гражданской войны руководила в Москве театральным институтом, а под конец своей жизни — бывшим драматическим театром Корша.
Майор хмурил брови, сосредоточенно попыхивал трубкой, кашлял, часто замолкал, будто к чему-то прислушиваясь, но связно тянул нить рассказа:
— Их, Дмитрия Андреевича и Анны Никитичны, уже нет. Подорвали свое здоровье, работая и в нашей дивизии, и на Туркестанском фронте, но в те годы мы, бывало, удивлялись: откуда у них берутся силы? Как много было в них молодого горения! Хватало и на бои, и на пламенные выступления на митингах, и на лекции. Да… Но к чему я все это веду?
