— Прожил я у пушкарей три дня, — продолжал Андрей свой рассказ. — Снял десятка два кадров, фактов нагреб полный блокнот. В день отхода сложил все свое хозяйство в чемоданчик, сверху блокнот бросил и пошел на берег — подстерегать оказию. Жду час, другой. Ветер озорничает — сухим снегом лицо сечет. Волна поднялась. «Баллов шесть, не больше», — успокаивают приезжих местные жители. Наконец вдали замаячил корабль. Не прошло и полутора часов, как шлюпка причалила возле нас. Пока шли к кораблю — покачивало, а когда оказались с ним борт к борту, начало подбрасывать, как на трамплине. Первой прыгнула на палубу тучная тетка, я тоже нацелился, спружинил — и вслед за нею. Тут-то счастье отвернулось от меня: пока я пребывал в полете, раскрылся мой чемоданчик — и все хозяйство вместе с блокнотом плюхнуло в морскую пучину. Правда, кое-что и в шлюпку попало. Ну, из шлюпки достали, а остальное с блокнотом — в бездну. Приехал в редакцию, а там кричат: «Давай материал! Немедля!» Что делать? Дал — «Пушкари с берега ветров». И скажу честно: шедевр у меня не получился. А почему? Да потому, что для шедевра нужен был блокнот с фактами…
Закончив рассказ, Андрей пустился в бег на месте — решил согреться. А ветер безумствовал. Море бушевало. Посмотрев на зашедшее за тучку солнце, потом на часы, сказал Лесняку:
— Не унывай, парень! До вечера далеко, одежда на таком ветре быстро просохнет. Фотоаппарата жаль, но ничего — отремонтирую. А выход из положения всегда можно найти — только захотеть надо. Не может быть, чтобы здесь, в гарнизоне, не нашлось фотолюбителя с аппаратом.
Задание редакции они тогда выполнили. Более того: корреспонденцию Михайла отметили на редакционной «летучке». Это вселило в него больше уверенности, и спустя несколько дней, воспользовавшись своими фронтовыми записями, он написал фельетон о двух фрицах, взятых в плен в женских шубах и шерстяных платках, просивших шнапса и во все горло оравших «Гитлер капут!». Фельетон опубликовали в сатирической рубрике под названием «Полундра» и затем вывесили на стенде лучших материалов газеты. С тех пор Лесняк вошел в коллектив редакции как свой вахтинец.
Коллектив был поистине дружным и боевым. Часто важные материалы перед публикацией «пускались по кругу», то есть обсуждались коллективно по отделам.
Советы автору давали дельные, замечания высказывали открыто и обоснованно, нередко, конечно, подвергали и критике. Но критика была, как правило, доброжелательная, товарищеская. Все говорило о том, что вахтинцы работали с душой, и это давало плоды — на флоте любили газету, называли ее своей. В каждом номере можно было прочитать и свежую информацию, и глубокую пропагандистскую статью, стихи, очерк и рассказ.
Редакция «Боевой вахты» казалась Михайлу похожей на подводный корабль, в котором много отсеков и в каждом — своя жизнь, свой ритм работы, свои темы для разговоров и дискуссий. Его, конечно, привлекал более всего «литературный отсек», где всегда было шумно: сюда сдавали материалы в «литстраничку», начинающий приносил свои стихи, здесь ершисто и громко обсуждали молодые поэты и прозаики произведения своих коллег.
«Нарочный краснофлотец вручил командиру подводной лодки два конверта» — так начинался рассказ Леонида Зайцева «В шторм», который автор читал здесь на заседании литобъединения.
Рассказ всем понравился и хорошо построенным сюжетом, и знанием матросской жизни, и хорошим литературным стилем. Лесняк искренне завидовал успеху молодого автора, который спустя некоторое время принес в редакцию роман «В дальней гавани», написанный в соавторстве с другим товарищем. Здесь же обсуждалась первая повесть Ванцетти Чукреева «Счастливого плавания». Газета поместила на своих страницах одну за другой две повести Семена Шуртакова, который начинал службу в Находке и продолжал ее во Владивостоке. Повести назывались «Иван Багров воюет» и «Испытание огнем».
Бориса Батавина, старого газетного зубра, с первых дней войны прикомандированного к «Боевой вахте», Лесняк полюбил за его спокойный, уравновешенный характер, а главное — за удивительную начитанность, прямо-таки энциклопедическую эрудицию. Михайло чистосердечно верил, что на любой вопрос Борис Николаевич мог дать исчерпывающий ответ. Батавин пригласил Лесняка поселиться вместе с ним в комнате, которую он занимал в большом старом доме по Морской улице, неподалеку от центра города.
