— У нас мало времени, товарищи, — продолжал Кажан, — поэтому, когда вернетесь в свои подразделения, проведите соответствующую политработу. Сделайте все, чтобы каждый боец понял: форсировать Днепр с ходу — таково сейчас неотложное и главное веление Родины.
После совещания начштаба капитан Бессараб попросил комбатов, старших лейтенантов Жежерю и Печерского задержаться в штабе. Он ввел их в небольшую комнату, вероятно бывшую учительскую, где на столике с облупившейся полировкой был приготовлен ужин. Когда вслед за ними вошел Кажан, Бессараб пригласил всех к столу. Затем сказал:
— Не много осталось нас, защищавших Днепровск. Нам выпала горькая участь — оставить его. Нам же выпало счастье и освобождать родной наш город. Хотелось бы с вами, друзья, перемолвиться словом перед трудным делом.
Кажан из фляги налил каждому в жестяные кружки спирт, и каждый разбавлял его водой. Майор поднялся и окинул всех приветливым взглядом:
— Вот, дорогие мои побратимы, и возвращаемся мы к родным берегам Славутича, туда, где лежат в земле Матвей Добреля, Аркадий Фастовец и многие бывшие наши студенты. У каждого из нас — грудь в орденах, но хотелось бы, чтобы и в этой битве за Днепр головы наши не оказались в кустах. Знаю и верю, что будете драться за родной город как львы, но все же решение принимайте с холодной головой. Враг еще очень силен; правда, и мы уже не те, что были в сорок первом. У нас теперь хорошее, выверенное оружие, полку приданы два танковых батальона и артиллерийский дивизион. Не рискуйте напрасно, ведь дорога до Берлина далека. За благополучную встречу в родном Днепровске!
Они подняли кружки, выпили и не успели закусить свеженашинкованной капустой и печеным картофелем, как подал свой голос Жежеря, обратившийся к Печерскому, как к равному по званию и по должности:
— А что, граф, прав был Екклесиаст, сын Соломона, царя иерусалимского, утверждая, что все возвращается на круги своя?
— Выходит, что прав, — с хрустом пережевывая капусту и перебрасывая с ладони на ладонь горячую картофелину, согласился Печерский.
Жежеря, не удовлетворенный ответом Печерского, хмуря брови, спросил:
— И до каких пор ты, Юрко, будешь поддакивать, не вникая в суть дела? Ты с пеленок должен знать, что Екклесиаст не мог быть сыном царя Соломона, потому что жили они в разные столетия. К тому же царь Соломон не мог быть царем иерусалимским, потому что в шестом веке до нашей эры, когда появилась «Книга Екклесиаста», царей в Палестине не было. Они появились там лишь в конце второго — начале первого столетия до нашей эры. Главное же в том, что кое-что если и возвращается на круги своя, то не само по себе, а по нашему замыслу и нашими усилиями. А чтобы наши усилия увенчались успехом и мы вернулись в наши родные края, нам придется и попотеть, и кровь свою пролить, и смертей навидаться. А кровь людская — не водица.
Печерский очищал от кожуры картофелину и никак не реагировал на слова товарища. Бессараб же, откинувшись на спинку стула, внимательно выслушав длинную тираду Жежери, весело рассмеялся и восторженно сказал:
— Глядя на тебя, Андрей, можно прийти к выводу, что в мире не все изменяется. И доказательством этому являешься ты сам: пройдя сквозь огонь и воду, побывав в невероятных перипетиях, ты остался таким же придирой, каким был. Как крючок на леске — в каждого вцепляешься.
— Во-первых, не в каждого, — возразил Жежеря, — а во-вторых, ты, Микола, давно мог заметить, что шутки мои все беззлобные, не от злопыхательства идут, но от жизнелюбия.
— Да разве я… — попытался вклиниться в его речь Бессараб, но Жежеря продолжал:
— Правда твоя: довелось нам хлебнуть и горького, и соленого. И все же знаешь, чему я больше всего удивляюсь? На руднике побывал я в завале, и спина вся покалечена, разные болезни в мирное время цеплялись ко мне, а на фронте даже насморка ни разу не было. Никогда не чувствовал себя таким здоровым, как сейчас. Если уцелею, то после войны горы работы проверну и за себя, и за Матвея. — Жежеря помолчал, затем тихо добавил: — Сколько бы я ни жил, а его буду помнить постоянно…
— Добреля, — сказал Кажан, — так же как Радич, стихи писал. Мог стать хорошим поэтом. Вот и думаешь: какая страшная бессмыслица — война!
— Да, Матюшу и Аркадия мы не забудем, — снова заговорил Бессараб. — Я часто думаю о том, какие славные парни подобрались на нашем факультете — и Радич, и Лесняк, и Корнюшенко…
— Это верно, — поддержал его Кажан.
