Наступили желанные каникулы. С радостным нетерпением Михайло ехал домой. На свою станцию прибыли на рассвете. За Киричковой посадкой Василь остановился, чтоб раскурить папиросу, а Михайло жадным взглядом окинул балку, в которой лежала Сухаревка, и крайне удивился: неужели это и есть его родное село? Оказывается, оно такое маленькое, а хаты — будто у самой земли. Вошли в село, но и тогда они не показались выше. Огромные сугробы снега погорбатили улицы. В своей хате, где все знакомо с детства, он почувствовал себя как-то необычно: никогда раньше не замечал, что потолок так низко нависает над головой, гнетет. Отец и мать тоже вроде уменьшились, только Олеся немного подросла и будто стала чуть тоньше, нежнее, а глаза увеличились, и в них светилось радостное удивление.
Были приятные новости. Рядом с железнодорожной станцией расположилась МТС. В сельском клубе каждый вечер как в улье: политотдельцы читали публичные лекции, организовали драмкружок, ставили спектакли и выпускали «живые газеты», устраивали диспуты, проводили конкурсы и соревнования певцов и танцоров, точно так, как это делалось в городе.
Любимцем сухаревцев стал помощник начальника политотдела МТС по комсомольской работе низенький, смуглый и расторопный Коля Лубенец. Он ходил в командирской форме, в длинной кавалерийской шинели. Как только Коля переступал порог клуба, взоры всех устремлялись на него и многие начинали улыбаться. А Лубенец еще с порога бросал собравшимся какую-либо шутку или поговорку, и зал покатывался от смеха. Коля знал множество новых песен, у него был приятный тенор. А танцевал он так огнисто и мастерски, что всех покорял.
В первый же вечер в клубе Михайло услышал, как мужчины между собою говорили о Лубенце:
— Откуда в нем, в неказистом, столько энергии берется? Как волчок! Кажется, если бы гармонист не устал, Коля до утра танцевал бы.
— Он вроде бы из цыган.
— Трудно угадать. Самого спросить надо.
— И родится же такой! Остался сиротой, с десяти лет пошел на завод и сам в люди выбился.
— Недаром Олекса Ковальский все время вокруг него вьется. Оба с малых лет сироты.
— А что, может, и Олекса будет человеком.
— Да уж точно будет… В хорошие руки попал: Гудков его вышколит. А мог бы к уркам пристать…
— Всю жизнь пусть Гудкова благодарит.
— Теперь и блатных всех к делу приставили, выведут в люди.
— Да-а, поторопились мы на свет народиться. Сейчас бы сбросить с плеч годков этак с двадцать.
— И что б ты сделал?
— Как что? Стал бы трактористом или шофером. Сидел бы в кабине да баранку крутил, а денежки бы шли…
— Олексе завидуешь?
— Да хоть бы и ему. Можно сказать, из ничего будет специалист.
Олекса учился при МТС на курсах трактористов. Гудков на Гуриевом дворе еще осенью построил дом о двух половинах. В одной разместился с женой (летом женился на учительнице Ульяне Петровне Вышиваной, преподавательнице немецкого языка), а другую отдал Олексе и Катернике.
Олекса подрос, возмужал, черные волосы завились в кольца. На нем — черный с фалдами ватник Гудкова и островерхая буденовка. Он уже комсомолец. И ни разу Михайло не слышал, чтобы кто-нибудь назвал его Гурием. Это был уже не тот Олекса.
И надо же было случиться такому, что Настенька вчера пошла в соседнее село к тетке и задержалась у нее. Михайло два раза посылал Олесю к Пастушенкам, и Олеся ходила к ним — то просила чернил взаймы (хотя свои были в чернильнице), то какую-нибудь интересную книгу, даже носила студенческий билет Михайлика — показать тетке Наталке. Уже давно и сумерки спустились, а Настенька не появлялась.
Так и не дождавшись ее, пошел Михайло в клуб: если вернется Настенька, то, может быть, заглянет туда.
Начались танцы. Открыл их Лубенец бешеным ритмом «яблочка». Олекса стоял у стены, пристально следил за танцором. Глаза его пылали ухарством. Вдруг он снял с головы буденовку, сбросил с себя стеганку и лихо воскликнул:
— Э-э, мать честная, где наше не пропадало! — И, обратившись к стоявшей рядом девушке, попросил: — Подержи-ка мою одежку.
И мигом очутился на сцене:
— Берегись, товарищ Лубенец, перетанцую!
И Олекса, к величайшему удивлению Михайла, начал складно выстукивать каблуками, пускался вприсядку, в такт танцу гулко хлопал ладонями по голенищам. И все же далеко ему до Лубенца! Тот будто резиновый: лишь слегка касается помоста, свободно раскинутые руки плавно покачиваются в такт музыке, и кажется, что он вот-вот поплывет в воздухе. Олекса же чуть ли не всю силу тратил на то, чтобы покрепче пристукнуть каблуками, руки его не очень-то складно вымахивали, и казалось, что они ему мешают. Едва переводя дыхание, он отступил в сторону:
— Хватит, сдаюсь, на этот раз ваша взяла! Но при всех говорю: помру, а к весне вас перетанцую!
Лубенец легко, будто и не он только что взвихренно кружился и выделывал сложные коленца, прошелся по краю сцены, весело улыбнулся Ковальскому:
— Охотно уступлю первенство в танце, если ты и трактор будешь знать не хуже меня.
