В действительности же Мина Цокур, Мотрин отец, был чуть ли не самым крупным богатеем в районе. Он имел свою паровую мельницу и кирпичный заводик, арендовал землю, держал более десяти батраков. Цокур как-то приезжал в Сухаревку, в кооплавку, на зеленой тачанке, а лоснящимися вороными лошадьми управлял кучер. В школе как раз была переменка, и кто-то из учеников крикнул:
— Смотрите, какой-то пан приехал!
И ребята бегали смотреть на него. Цокур был высокий, с кустистыми бровями и строгими глазами, в черном пальто и хромовых сапогах. Стоял у тачанки, опираясь на суковатую палицу, детей, окруживших его, казалось, совсем не замечал.
— Наши и сами трудились, и людям давали возможность копейку заработать, — сквозь слезы жаловалась Мотря. — Варнавий бы сейчас сказал: «Не плещи языком». Да разве вытерпишь? На людях я и не вспоминаю о них, а ты же, Мишко, вроде бы как свой…
В кухне соблазнительно пахло поджаренным на сале луком…
— Дядька Варнавий на обед приходит домой? — поинтересовался Михайло.
— Приходит, а как же, — певуче проговорила Лепешиха и снизила голос: — А теперь загляни, Мишко, и в светлицу. Дочка наша заснула, так ты говори тихонько…
Комната с двумя окнами действительно была большой, светлой. У стены — широкая кровать с высокой горой подушек, рядом — маленькая кроватка, в которой спала девочка. Посреди комнаты стоял застеленный новой клеенкой стол, Мотря концом фартука смахнула с клеенки пылинки и подошла к блестевшему черной полировкой комоду. Выдвигала один за другим ящики и выкладывала на стол клетчатые платки, покрывала, одеяло из верблюжьей шерсти и отрезы на платья…
— Поедешь домой — скажешь там, что Лепехи и в городе не пропадут, — злорадно говорила Мотря. — Думают, плохо нам сделали, что Варнавия из кооперативной лавки выгнали? Да я им до гроба благодарна буду. В селе мне простора не было, а здесь я как рыба в воде. Думаешь, на Варнавиеву зарплату мы это все нажили? Эге, попробуй! Это все мои труды: здесь купишь, там продашь, и чуть ли не каждый божий день живая копейка. Где очередь за чем-нибудь или еще что — я с ребенком, мне — дорога, почет. А как же! Волка ноги кормят.
— А когда дядька Варнавий на обед приходит? — спросил Михайло.
Мотря посмотрела в окно:
— Об эту пору и приходит. Но сейчас он в Харькове. Четвертый день в отъезде, и не знаю, вернется ли к воскресенью. С начальником своим поехал. Служба… А ты с чем к нему?
— Да… хотел денег немного попросить взаймы.
— Денег? — испуганно вытаращила на него глаза Лепешиха. Плотно сжав губы, начала быстро складывать свои вещи в комод.
Михайло с нетерпением ждал, пока она все положит обратно и спросит: «И сколько же тебе?» Но, задвинув ящики, она сняла связочку ключей, висевших у нее на пояске фартука, выбрала маленький ключик и закрыла ящики на замок. Замочки закрывались с мелодичным звоном. Подвесив связку к поясу, женщина подбоченилась и с постным лицом обиженного человека спросила:
— Для чего же тебе деньги?
— Да… я, тетка Мотря, потерял хлебную карточку… Мне на харчи бы немного… — И поторопился добавить: — На днях стипендию получу и… сразу же отдам долг…
— А сколько же вам стипендии платят?
— Сорок три рубля.
— И то деньги, если кто с умом. А ты, наверное, куришь? От отцовских глаз далеко — сам себе пан… Так ведь?
— Я не курю…
— А из дому тебе помогают?
— Да чем они помогут? Денег у них у самих нету, а продукты хотя и есть, но как их сюда доставишь?
Мотря слегка ударила ладонями по своим полным бедрам:
— Заговорилась с тобой, а стирка стоит! Пойдем, Мишко, как бы дочку не разбудить — тогда не до работы будет.
На ходу она подоткнула повыше подол юбки, засучила рукава. Ее недобрые, круглые, как у совы, глаза, веснушки на лице, красные ягоды на синем поле кофты, да и сама хозяйка, круглая как колобок, создавали впечатление, будто Лепешиха не пошла, а покатилась к двери. Михайло шел вслед за нею и мучительно думал: «Неужели не даст поесть, не даст денег?»
Мотря не оправдала его надежд — не свернула на кухню, вышла прямо в коридорчик, взялась за стирку, словно и забыла о госте. Он вышел из коридорчика, остановился у порога, угнетенный, бессильный. Уходить или еще раз напомнить о деньгах? Если не здесь, то где еще искать? Бросить бы все и махнуть домой? Так и на билет нету.
— Прощайте, — наконец проговорил Михайло.
— Иди с богом, — отозвалась Мотря.
Шел Михайло по улице, а в ушах звенело обидное: «Иди с богом». Как нищему сказала. И черт меня дернул пойти к этой проклятой кулачке! Говорит, волка ноги кормят! Знает, что говорит, ведь и сама волчьей породы.
Добрел Михайло до общежития, бросился не раздеваясь на свою койку и вскоре заснул.
Проснулся от какого-то громкого шума: вернулись с лекций хлопцы. Подошли к нему, спрашивают, как он себя чувствует. Оказалось, что они ему и обед принесли.
— Поешь, Мишко, скорее очухаешься. Где твой хлеб? — Гриць Петренко заглянул в Михайлову тумбочку и воскликнул: — О, ты еще и за хлебом не ходил!
Тогда Михайло сознался, что потерял хлебную карточку и уже второй день ничего не ел. Рассказал и о своем походе к Лепешихе.
