— Ничто бесследно не исчезает. Все хорошее, что было в человеке, остается людям. Ты, Мишко, когда-то рассказывал мне о павлопольском студенте Доброве, а твоего старшего брата, Василя, я и сам хорошо знал. Скажи, разве мало доброго, что было в них, ты вобрал в себя? Частица каждого из них живет в тебе, и не только в тебе, их знали и многие другие. Знали и любили, за теми же, кого любят, идут.
А Пастушенко говорил об ином:
— Озеро Хасан, разные провокации на границах, кровавые стычки — это еще не все, дело идет к заварухе. К большой заварухе. Надо готовиться…
Снова и снова Михайло уходил из дома, шел подальше от родного очага, здесь все напоминало о брате и вызывало острую боль в сердце. Он блуждал по степи, и степь тоже казалась ему полной печали. Хлеба уже убрали, серой щетиной торчала под солнцем стерня, желтели ряды кукурузы и подсолнечника. Кое-где чернели уже вспаханные поля, а вдали стояли неубранными густые и высокие, как лес, конопляники, терпкий запах которых ветер разносил по степным просторам. Слезы застилали глаза, текли по его лицу, а память хранила слова любимой братом печальной песни:
Однажды шел Михайло большаком мимо конопляного поля и неожиданно увидел Катеринку. Она стояла наклонив голову, с покорностью и опаской смотрела на него.
Он искренне удивился:
— Что же ты одна по степи ходишь, Катеринка?
Она еще ниже опустила голову. Почувствовав ее волнение и поняв, что не случайно на Катеринке были новые туфли и голубое платье, Михайло по-дружески взял ее за руку, и они пошли по дороге. Молчали. Лишь один раз Катеринка подняла голову и с мягкой улыбкой посмотрела на него.
Вот так бы им идти и идти неразлучно.
Но приближался час расставанья.
…Михайло снова надолго уедет из дома, и сейчас он, идя по знакомым тропинкам, прощался не только с братом, но и с родителями, с Олесей и Катеринкой, с товарищами.
О родные стежки-дорожки! Как много вы говорите сердцу! Вон та дорога, по которой впервые ехал Михайло с братом в степь. А вон по той дороге, что сбегает с горы, от станции двигался первый рокочущий мотором трактор, а за ним с невероятным шумом катилась огромная толпа сухаревцев. Василя тогда дома не было — он учился в Водяном, а Катеринка была совсем-совсем маленькой.
А здесь, в селе… По этой тропке он впервые шел через балку на сельскую площадь. А спустя много лет, когда уже стал учителем, увидел однажды остановившуюся на плотине Катеринку. Она была в белом платье, смотрела в воду, потом подняла руку, чтобы отбросить прядь волос, да так и застыла… И солнце тогда было рядом с нею, и оно загляделось в пруд. И тихо шелестел камыш.
Казалось, что тут особенного: солнце, шелест камыша и стоящая на плотине девушка… А почему-то запечатлелась в памяти эта картина.
Когда-то большим светом для него был свой двор. Со временем он открыл для себя длинную извилистую улицу, потом — Сухаревку, и степь вокруг нее, и район, и всю страну. Тогда еще не знал, что человеку покажется тесной планета Земля, что он оторвется от нее и полетит в необъятные просторы космоса. Правда, и в космосе человек не расстанется со своим земным миром, исполненным и большого добра, и большой скорби, и самой чистой любви. Потому что этот маленький мир — в действительности огромен. Сколько в нем таинства и загадочности. Цветы в разнотравье светятся, как глаза Катеринки, облако в небе — как гривастый конь, впряженный в колесницу. Старый прогнивший пень в балке вдруг обернется человеческой головой со светящимися глазами, а узловатые покрученные ветки старого береста — дикой кошкой, приготовившейся к прыжку…
Вечером идет Михайло на площадь. Там, возле клуба, на пожелтевшем спорыше расположились парни. Разговаривают. Чего только не услышишь здесь! О жизни на других планетах, о новых кинофильмах, о девчатах — обо всем…
Уляжется спать село. Высоко в небе застынет ясная луна, черные тени лягут на землю, а неуемная молодежь не спит.
— Вот, Мишко, ты первый из Сухаревки пошел в университет, а ведь мог бы учителем в нашей школе работать или в районной газете. Однако покидаешь и село и район.
— Учиться хочу, ребята, — отвечает Михайло. — И вам советую. У нас уже есть девятилетка, а на будущий год откроется и десятый класс. Сейчас время такое — все учатся.
— Мы думали об этом, да стыдно таким переросткам в школу ходить. Дети засмеют.
— Нужно добиться, чтобы вечерние классы открыли. Или попробовать экстерном.
— А я учусь, — неожиданно отозвался Олекса Ковальский. — Хотите верьте, хотите нет, но догрызаю программу седьмого класса. Скоро Катеринку догоню.
— Неужто учишься? — спрашивает кто-то недоверчиво и с явной завистью.
— Вот тебе крест!
— Ему иначе нельзя, он тракторист, да и Настя библиотекой заведует.
— А Настя этой осенью будет сдавать за восьмой, — не без гордости сообщает Олекса.
— Ишь тихони! И никому ни слова!
— Мне всегда хотелось учиться, — продолжал Олекса. — Особенно после того, как Василь Лесняк поступил в техникум и, приезжая на каникулы, рассказывал о студенческой жизни.
