— Я почти все повыписывал, — похвалился Лесняк. — У меня они в двух тетрадях собраны. Вот один из афоризмов Гельвеция: «Венок, сплетенный глупостью, не идет к голове гения». Много сказано о зависти. Например: «Если человек не поднимается над согражданами, он стремится принизить их до своего уровня» или: «Кто не может быть выше, стремится хотя бы жить с равными». Или еще: «Луч славы почти всегда сияет только над могилой великих людей».
Бессараб подсел поближе к Лесняку, восторженно проговорил:
— Это же святая правда, Мишко! Вспомни тернистый путь Шевченко или Франко, Радищева или Чернышевского. Как жестоко преследовали их при жизни!
— И Гельвеция преследовали за его произведение «О разуме», а свой трактат «О человеке» он завещал издать только после его смерти. Дидро был заключен в Венсеннский замок…
— А свои тетради, Мишко, ну, те, с афоризмами, ты привез сюда? — нетерпеливо спросил Бессараб. — Дашь почитать?
— Конечно, — сказал Михайло.
— Тогда идем домой.
Лесняк рассмеялся:
— Успеешь, Микола! Мы же пришли сюда готовиться к семинару.
В свое спортзаловское общежитие вернулись к вечеру. Бессараб сразу же попросил Лесняка дать ему тетради с афоризмами и, устроившись на койке, читал их до позднего вечера, порою вскрикивая от удовольствия. Он так увлекся, что не обращал внимания на шум, исходивший от собравшихся в спортзале студентов.
Достав из чемодана чистую тетрадь, Бессараб примостился у своей тумбочки и принялся переписывать мудрые высказывания. Его звали на ужин, потом приглашали играть в подкидного, но он лишь отругивался:
— Отстаньте, бурсаки сумасшедшие! Дайте с умными людьми поговорить.
— Уже и Бессараб свихнулся! — хихикал Матвей Добреля. — Поглядите, Микола чужие стихи переписывает. Видать, втрескался в какую-то литфаковку!
— По-хорошему прошу — отвяжись, Матюша, не то шею намылю! — огрызался Бессараб. — Жежеря только грозится это сделать, а я слов на ветер не бросаю. За своим бы дружком следил: по ночам колобродничает, и наверняка не один.
Кто-то добавил:
— Твой дружок, Матюша, променял тебя на какую-то девчонку. Надо бы Андрею мозги вправить.
Начали советоваться, как проучить Жежерю. Договорились пораньше лечь спать, а двери взять на замок. Так и сделали. В начале двенадцатого хлопцы потребовали, чтобы Микола погасил свет. Бессараб не подчинился. Тогда в него полетели подушки, учебники, конспекты. Кто-то из дальнего угла швырнул в него надкушенным яблоком. Оно попало в форточку. Со звоном посыпалось стекло. На мгновение воцарилась тишина. Вскоре все услышали, как к двери спортзала приближались чьи-то шаги.
— Швейцар! — крикнул Михайло. — Гасите свет — и все по койкам!
Бессараб повернул выключатель и, как был в одежде, бросился под одеяло. Скрипнула дверь, и, постояв на пороге, швейцар, хрипловато чертыхнувшись, заскользил по стене пальцами, нащупывая выключатель. Когда зажегся свет, швейцар увидел разбитое и обрызганное чернилами окно, а в проходах меж койками — подушки. В воздухе еще носился пух, а на полу лежали перья, будто здесь ощипывали кур.
Тяжко вздохнув, швейцар всплеснул ладонями:
— Содом и гоморра! Двадцать лет служу здесь, но ничего подобного не видел! — вскричал он. — Спящими притворяетесь, разбойники? И это вы — будущие педагоги? Матерь божья! Да вы же все как один фулиганы!
Он подошел к койке Бессараба и почти по-отцовски ласково проговорил:
— И ты, сыночек, спишь! Я тебя спрашиваю, цыган!
Микола не шевельнулся. Он не знал, что из-под одеяла выглядывали его ноги в запыленных туфлях.
Швейцар стянул с него одеяло. Микола сел на койке, недовольно сказал:
— Что вы делаете? Почему спать не даете?
— Ты и дома в обувке спал? — спросил швейцар.
— Какое ваше дело? Ваша власть не распространяется дальше вестибюля.
— Не распространяется? — зловеще переспросил старик, и мясистое его лицо побагровело. — Ты завтра об этом ректору скажешь. Отныне я с вами панькаться не буду. Шляетесь чуть ли не до утра, в два часа ночи в дверь грохаете, поднимая гармидер на весь проспект. А есть приказ: после двенадцати никого в корпус не впускать. Теперь вы у меня попляшете под дверью…
— Не имеете такого права, — робко возразил Бессараб.
— Попробуй опоздать завтра — узнаешь, имею право или нет, — пообещал швейцар, еще раз окинул взглядом зал, осуждающе покачал головой и, проговорив: — Чистой воды фулиганы, — вышел.
Общежитие ожило снова. Хлопцы с шумом начали подбирать свои подушки, а Добреля укорял Бессараба:
— По-хорошему просили — гаси свет. Теперь тебе придется краснеть перед ректором.
— Перед ректором, перед ректором! — сердито передразнил его Микола, расшнуровывая туфли. — Сперва научись вести себя по-человечески. Швейцар моей фамилии не знает, хотя ты, хан, можешь и продать.
— Я не твоего цыганского рода и таким, как ты, барахлом не торгую, — огрызнулся Добреля. — А тебя швейцар и без фамилии ни с кем не перепутает…
Уже после первого часа ночи, когда жильцы спортзала снова легли спать и погасили свет, из вестибюля донесся приглушенный стук, за ним — строгий голос швейцара:
— Хоть головой о двери — не впущу!
