— Какая же ты темнота, Микола! Конечно, Днепра нет. Он один на всю Украину. Но что ты знаешь о Подолье? Ты и представить себе не можешь красоты этого края. У нас там Днестр протекает, да с какими притоками — Збруч, Жванчик, Смотрич, Мукша. А недалеко от Проскурова берет свое начало Южный Буг. Иная страна не имеет столько рек, лесов и гор, как наше Подолье. А горные кряжи, переходящие местами в скалистые каньоны? Медоборские горы, протянувшиеся от Смотрича до Каменец-Подольска. А пруды под Меджибожем и Летичевом! Боже мой! Кто воспоет эту красоту? — Помолчав, сказал мечтательно, с нотками печали: — У нас возле Заслучан — Случь. У самого села течет…
— Случь — не Днепр! — категорически возразил Микола. — И Днестр или там другие ваши реки не сравнишь со Славутичем. После седьмого класса мы приезжали сюда на экскурсию двумя подводами. Я, когда впервые увидел Днепр, разочарованно крикнул: «И это взаправду Днепр?! А я-то поверил Гоголю, что редкая птица долетит до его середины». Учитель улыбнулся и ответил: «Глупенький! У Гоголя — это гипербола». Я не знал тогда, что за зверь такой — гипербола, но спросить постеснялся. Только в десятом классе до меня дошел смысл этого слова. — Бессараб лег на траву, раскинул свои крепкие руки с узловатыми пальцами и продолжал: — Сколько на земле мест, мною не виденных! Вот и на Подолье я до сих пор не бывал. Одной жизни на все не хватит. Так, видно, и умру, не повидав света.
Лесняк тоже лег на спину и, подложив руки под голову, проговорил:
— Гениальности и глупости, пороку и добродетели не хватает только времени, чтобы проявить себя до конца. Честный и умный человек может умереть слишком рано, что же касается глупца и злого человека, то они умирают своевременно.
— Ты сам до этого додумался или эта мысль принадлежит более разумному существу? — спросил Бессараб.
— К сожалению, не моя! — рассмеялся Михайло. — Эти слова сказаны Дидро. Дени Дидро. Уразумел?
— Не совсем, — ответил Бессараб. — Греческий мудрец?
— Француз. Великий философ. Энциклопедист.
Бессараб прикрыл ладонью рот, сладко зевнул и, осмотревшись по сторонам, проговорил:
— О, Радич уже отпочковался от нас.
Лесняк приподнялся на локте: действительно, Зинь сидел поодаль, под развесистой старой липой, и, облокотясь о ствол, пристроив на колене блокнот, что-то писал.
— Муза пришла, — с иронией заметил Михайло и снова лег.
— Она его и на лекциях не покидает, — высказался Бессараб. — Вместо того чтобы конспектировать, стихи шпарит. Весь исхудал. Посмотри на него: когда он спокоен, в глазах — хмурая осень. А за стихи примется, огонь в них так и вспыхивает. Недаром Зиньком назвали: от зениц. Его глаза и впрямь зеркало души. И еще я приметил: когда он пишет стихи, руки его дрожат, буквы из-под пера будто сами вылетают и лезут одна на другую.
— Перо у него — рондо, других не признает, — пояснил Михайло. — Потому и лезут.
— На каждой строке — чернильные брызги, — сказал Микола. — Видимо, торопится записать мысль или образ боится забыть.
— Эй вы, кумушки! — отозвался Радич. — С чего это вы начали чужие косточки перемывать?
Бессараб снова посмотрел в сторону Зиновия. Тот добродушно улыбался, и, как всегда в таких случаях, тонкая белая кожа в уголках его губ и глаз собиралась в мелкие морщинки.
— О, ты еще здесь? — весело вскрикнул Микола. — А я думал — уже на Олимпе.
— Уткните носы в конспекты и молчите!
— Твори, Зинько, замираем, — ответил Бессараб. — На нашем курсе, — сказал Лесняку, — все, кроме меня, тайком пишут стихи.
— Никогда не пробовал?
— Никогда, — искренне признался Микола.
— Почему же литфак выбрал?
— Люблю литературу. В нашей школе был замечательный языковед. Прекрасной души человек, знал предмет как свои пять пальцев. Он мне открыл магическую силу художественного слова. В конце девятого класса я уже точно определил свой путь. Стать таким преподавателем литературы, как наш, разве этого мало? — Помолчал и задумчиво добавил: — Жаль, в детстве я мало читал. Вот ты, Мишко, про Дидра вспомнил. Мы его в школе не проходили.
— Не Дидра, а Дидро, — поправил Лесняк. — Подобные фамилии не склоняются. Дидро в школьной программе нет.
— Но ты же знаешь.
— Один учитель дал мне томик его произведений, — сказал Михайло. — Прочти, говорит, этого мудреца, он поможет тебе в самовоспитании. Позднее дал Гельвеция. О Гельвеции слышал? Нет? Я до того разговора с учителем тоже не слышал. Он дал мне два его тома: «О разуме» и «О человеке». Вот у кого головы-то были, Микола! И у Дидро, и у Гельвеция — на каждой странице сверкают афоризмы, парадоксы, редкостной красоты метафоры.
— Интересно! А ты хотя бы один афоризм помнишь? — поинтересовался Микола.
