Еще до отъезда на вступительные экзамены Михайло пошил себе из грубошерстного серого сукна костюм такого же покроя, какой носил председатель сельсовета Сакий Пастушенко: френч с отложным воротником и накладными карманами и обычные брюки. Купил и новые сапоги. До сих пор костюм и сапоги лежали в чемодане: Михайлу было не до них. А теперь, когда горе обернулось такой радостью — вернулся Василь, — ему захотелось щегольнуть перед друзьями своей обновой.
Идя на занятия в новой одежде, он чувствовал себя на седьмом небе. Но вместе с тем немного и смущался, представляя, как все с завистью будут поглядывать на него. «Главное — выдержать первые минуты», — успокаивал он себя.
К удивлению Михайла, никто из студентов будто и не заметил его обновы. Лишь перед последней лекцией Жежеря, проходя мимо Лесняка, остановился, окинул его взглядом с головы до ног и, криво усмехнувшись, спросил:
— Что это ты вырядился в начальнический кустюм?
И, не ожидая ответа, пошел своей дорогой. А Михайло стоял и оторопело думал: сколько же сарказма вложил Жежеря в это исковерканное слово — «кустюм»! Почему он так не понравился ему? Ведь Михайло связывал с этим костюмом большие надежды.
Несколько дней тому назад, на лекции, он случайно взглянул на «римлянку», и глаза их встретились. Она, едва улыбнувшись, склонилась над конспектом. «Неужели она мне улыбнулась?» — при этой мысли сердце его сладостно забилось.
С этих пор он все чаще посматривал на нее. Все в ней было красиво, все вызывало восхищение. Каждый ее жест, каждую линию, каждую складку ее одежды Лесняк жадно впитывал своим взором.
Именно для нее он и надел этот костюм, однако обнова, кажется, не произвела на нее никакого впечатления. Но откуда эта дурацкая привычка у Жежери — говорить людям неприятности?! Видимо, не случайно ходит слух, что подростком он жил среди урканов и успел побывать в исправительно-трудовой колонии. Он даже Добрелю, своего ближайшего дружка, окрестил «ханом», и тот уже отзывается на эту кличку, как на собственное имя.
В день, когда Лесняк облачился в свой костюм, его огорчения не ограничились одним едким Жежериным замечанием. Комсорг курса, высокий и стройный студент с крючковатым носом и густыми темными бровями — Аркадий Фастовец, объявил, что после последней лекции состоится организационное профсоюзное собрание. В каждой учебной группе, на которые поделен курс, надлежало избрать профоргов, которые входили бы в состав профкома курса. На собрании Жежеря назвал кандидатуру Лесняка.
Председательствовавший Фастовец спросил Андрея:
— Почему ты именно его предлагаешь?
Жежеря, не скрывая своего удивления, ответил:
— Ты что, Аркадий, белены объелся? Сам же просил выдвинуть Лесняка.
— Я белены никогда не ел и даже не видел ее, — нахмурив брови, пояснил Фастовец. — А тебя, Андрей, прошу дать характеристику своей кандидатуре. Вы вместе живете в общежитии, знаете друг друга лучше…
— Человек, Аркадий, не яблоко. Раз надкусил, два надкусил — и уже знаешь, что это за фрукт. С человеком надо пуд соли съесть. Могу только сказать: Лесняк тихий, скромный, а главное — ему нравится это дело.
— Какое дело? — спросил Аркадий.
— Да в начальстве ходить. Не видишь разве, в каком он сегодня кустюме? Как раз такие носит районное начальство.
Фастовец одернул его:
— Ты, Андрей, говори, да не заговаривайся.
— Не пугай, — отпарировал Жежеря. — Ты просил охарактеризовать, а теперь выражаешь недовольство, прерываешь меня.
«До чего же противный экземпляр этот Жежеря!» — думал Михайло, сидя как на иголках. Его выбрали единогласно. Профком возглавила «римлянка» — Лана.
В воскресенье, после завтрака, Лесняк, Бессараб и Радич пошли в парк над Днепром. Усевшись на склоне, неподалеку от берега, любовались рекой, огибавшей двумя широкими рукавами продолговатый — на западе скалистый, а на востоке песчаный и пологий — остров. Утро было погожим, кругом еще безмолвствовала устоявшаяся за ночь прозрачная тишина. На острове, между стволами деревьев, сквозь кустарник кое-где виднелись стены деревянных строений, маленьких домиков с окрашенными в белый цвет наличниками окон, у берега темнели, словно нарисованные, лодки и поднимались вышки водной станции. Далее, на противоположном берегу, темнели массивные корпуса завода, из высоких труб клубился дым, а справа от заводских корпусов голубело, подернутое дымкой, поле.
— Чего нет у вас на Подолье, так это вот такой могучей реки, — обратился Бессараб к Радичу.
Зиновий иронически улыбнулся:
