Вон снова щелкнул пальцами, и нападавшие, убрав дубинки, отступили. Его высочество прошел по насыпи через двор и остановился подле лежавшего на земле Лина. Когда он присел рядом и осмотрел тело друга, с его алых губ сорвался стон. Выцветшая одежда Суджон-ху была местами порвана и покрыта кровью. Сам он был практически чист, но из уголков глаз и губ у него текла кровь, которая обагрила белую насыпь.
– Где Чан Ый? – мягкий голос Вона был холоден и беспощаден. Даже убив Чхве Сеёна, Муби и других, он не растерял свою необычную нахальную улыбку. Стиснув зубы, Лин терпел боль, которую приносила ему разорванная кожа, и, шевеля распухшими губами, пытался говорить понятно.
– Умер. Я покарал его за совершенное преступление: он ослушался приказа вашего высочества и убеждал меня сбежать вместе.
– Ложь, – сухо оборвал его Вон. – Он предложил бежать вместе, это правда, но ты бы ни за что его не убил. Ведь это тебя он предпочел мне.
– Это не его вина. Я…
– Да, ты! Из-за тебя он меня и предал. Хотя я предупреждал, что сочту его предателем, если он скажет тебе хоть слово по дороге сюда!
– Он не говорил мне о моих преступлениях. Ни слова…
– Это неважно! Он не подчинился моему приказу, он солгал мне! Если бы вы приехали вместе, я бы поверил в вашу преданность, но вы не доверились мне! Чан Ый пытался убедить тебя сбежать, а ты, чтобы спасти его, солгал, будто убил. Вы только и думали о том, как вырваться у меня из рук!
Лин не спорил. Приди он вместе с Чан Ыем, было бы иначе? Зачем Вон устроил здесь засаду? Наверное, предполагал, что Чан Ый не приедет. Из-за крови, капавшей из глаз, Лин не мог держать их открытыми.
– Почему ты приехал? Почему не сбежал вместе с ним? – будто на допросе потребовал ответа Вон.
– Вы обещали встретиться со мной и выслушать остальную часть истории.
– Ты поэтому приехал? Правда не понимаешь, что сделал?
– Прошу прощения, но я действительно слышал лишь, что ваше высочество ждет меня в «Пённанджоне».
– Хорошо! Отныне я буду спрашивать о твоих преступлениях. Отвечай без утайки, Лин! – насухо сглотнув, Вон глубоко вздохнул. – Правда, что ты собрал остатки самбёльчхо, спрятал их и подделал посемейные списки? Когда Чан Ый узнал обо всем и попытался сообщить мне, ты заставил его сохранить тайну?
– Да.
– Ты пытался подтолкнуть начать восстание, пытался обмануть ничего не подозревавших Сан и ученых?
Лин с трудом открыл глаза. Его наполненный печалью взгляд упал лишь на черную ткань, свисающую с лица Вона. Он не мог видеть, с каким выражением лица тот задает ему вопросы.
– Нет.
– Тогда почему?! Почему ты сказал мне, что покинешь меня? Почему вдруг отвернулся от меня? Разве ты не пытался скрыться раньше, чем ваш заговор раскроется?
– Какой ответ вы хотите услышать?
– Правду и только правду!
– Правду ваше высочество уже знает.
Тонкие шелковые ленты, свисавшие с панката Вона, покачивались. Рукой лежавшей на земле, Лин схватил несколько камешков с насыпи и силой сжал их.
– Правда в… – захрипел он.
– Правда вот в чем. Ты споришь со мной обо всем с того самого дня, как последовал со мной в Тэдо, ты обозлился на меня, потому что я больше не следовал твоим советам, как раньше, а поступал по-своему. И под видом объединения конфуцианских ученых мне во благо ты строил тайный заговор с предателями, которые восстали против меня и королевской семьи. По случайности все раскрылось, и Хань Шэнь с остальными решились открыть истину. Ты почувствовал, куда все идет, и попытался сбежать, оправдываясь тем, что у тебя якобы больше нет причин оставаться рядом со мной. И даже сейчас ты строишь козни, прячешь предателя Чан Ыя, надеешься воспользоваться моей верностью и моей дружбой, чтобы обмануть меня и покинуть страну; потому и явился один. Не осознавал, что я уже знаю и такую правду?
– …
Лин не спорил. Ему хотелось увидеть лицо друга, скрытое колыхавшейся тканью. Лицо друга, что так холодно и жестоко перечислял его преступления – словно заранее готовился к этому разговору. Его несчастное, тоскливое лицо. Хотя в то же время и не хотелось. Между ними не было секретов и ненависти. Они были сердечными друзьями, так насколько же несчастным и опечаленным он, должно быть, выглядел сейчас. Если он так уверен, что это правда, значит, это она и есть. Нет, значит, это ей станет. Если такая правда – будто она хоть истинной, хоть ложной – сможет его утешить. Лин смолчал, и шелковые ленты на панкате Вона задрожали пуще прежнего.
– Ты признаешь это? Разве ты не станешь отвергать и оспаривать все, что я сказал?
– …
– Говори, Лин! Да так да, нет так нет, но скажи хоть слово!
– …Я совершил преступление.
– …Ты? Ты и правда говоришь это? Почему, Лин? Почему ты так говоришь?
