— Бигос! — Дед как крикнет своим командным голосом. — Бигос! Бигос, пан Алекс, еще лучше, чем журек! Такой, каким он и должен быть. Настоящий, польский, с польскими грибами, как я вижу, и с польской дичью, как мне кажется, и из польской капусты, как я чую, а нюх меня никогда не подводил. Едали мы бигос, ой едали! — Дед мечтательно закатывает глаза. — Самый лучший бигос был на масленицу! Морозный вечер, снега по пояс, гости на тридцати санных поездах съезжались в имение. На длинных столах котлы с бигосом стоят, дымятся, а барышни суетятся, собаки лают, ну и, конечно, ледяной самогон. — Дед гордо выпячивает грудь. Замолкает, задумывается. Кивает в такт своим мыслям. — Бигос! Я раненый, весь в шрамах, а тут бигос! — Дед почесывает голову. — Вот тут, например. — Поднимает прядь седых волос и показывает на лоб. — Это у меня от пана Валигурского осталось. Отличный офицер из полка королевского канцлера Жулкевского. Мой старый товарищ, немало мы с ним вместе пережили. Мы с ним в одном санном поезде ехали под Тарновом. И он меня начал в том поезде целовать, ну и за колено лапать. Аж стыдно рассказывать. И что это на Валигурского нашло? Правда, мы с утра самогон пили, чтобы не замерзнуть, поскольку мороз трескучий стоял. И когда он меня лапать стал, я его как тресну его же флягой! Лоб у него был голый, шапку он в дороге потерял, упала в снег, и фляга его разбилась, плохая была. Но Валигурскому хоть бы что, голова у него крепкая была, как камень, и продолжал он сидеть как сидел. Ну, целоваться больше не лез, а только смотрел на меня и смотрел, хоть кровь и залила ему пол-лица. Вдруг как встанет он в санях, и не знаю, как он это сделал, но сабля у него уже в руках была — и как саданет мне вот сюда. — Дед поднимает волосы и снова показывает на лоб. — А я даже пальцем не успел пошевельнуть, а что потом было, не помню — вытащили меня друзья на снег всего в крови.
Я уже слышал эту историю Деда, я знаю десятки его историй. Дед — живая история. Как же мне повезло, что у меня такой Дед и Отец в одном лице! С гордостью выпячиваю грудь.
— Великолепно! — Алекс с удовольствием помешивает в кастрюле бигос. — Тем, кто только сейчас к нам присоединился, представляю нашего гостя: сегодня в программе «Дегустация у Алекса» польская кухня и польский герой Полковник Парад!
— До чего же талантливый наш народ! — Орлиный нос Деда на сей раз оказывается в бигосе. Дед ест и причмокивает. — Какой запах! — И чихает. — Другие народы должны восхищаться нами и быть нам благодарны. За бигос и журек, за взлом шифра «Энигмы», доставку в Лондон обломков самолета-снаряда ФАУ-1, за помощь под Веной и за многочисленные восстания. Нет другого такого народа! Нет! — Дед высоко поднимает указательный палец, ой высоко. — Миска с бигосом выставлена в музее! В музее! — Дед ударяет кулаком о подлокотник дивана. — Только бигос и журек помогли нам выстоять и сохранить свою культуру! Вкуснейший бигос, отменный журек, великолепный музей! Вы, молодой человек, были в этом музее? — Дед сурово нахмуривает брови, обращаясь к другому гостю. — Все, все должны сходить в музей! — Дед сжимает рукоять сабли и поднимает ее над головой. Всматривается в острие.
Съемочная группа приходит в замешательство. Я-то знаю все жесты Деда, знаком с его кавалерийской экспрессией, с солдатским запалом, мужской порывистостью, но у других людей его поведение вызывает беспокойство. А Дед, как всегда, прищуривается и смотрит на острие. Свет прожекторов отражается в нем серебристыми искрами.
— Музей — это урок, настоящий урок нашей великой, живой истории. Там множество экспонатов, великое множество! — Дед окидывает всех нас проницательным взглядом. — Косы, вилы, грабли, телега и что там еще осталось от деревни. А на экране Войтек Бартос гасит своей шапкой фитиль неприятельской пушки. Есть там и макет редута Ордона[12] и танк. Легендарный танк с царапинами на броне. Наши богатыри атаковали его портновскими ножницами.
— Вау! Превосходно, великолепно! — Алекс поднимает руки. — Пойдем в музей… — поет он на мотив рождественской песенки.
