По лестнице спустился пожилой мужчина с зонтом. Он медленно прошёл мимо нас, а я так и стояла, застыв в позе статуи.
Дядя Саша отёр рукой красную и мокрую то ли от дождя, то ли от пота шею. Он выглядел счастливым. Убрал камеру в сумку, посмотрел на меня.
– Ты отлично поработала! Не хочешь выпить кофе?
Я кивнула.
– Можно посмотреть, что получилось?
– Потом, потом, всё потом.
Дождь закончился так же внезапно, как и начался. Город ощетинился, пропитался дождевой водой и восхитительно пах свежестью. Асфальт почернел и блестел от сырости.
Мы пошли в кафе, на логотипе которого красовался дедушка, удивительно похожий то ли на Троцкого, то ли на Лимонова. Первое кафе быстрого питания в нашем городе пользовалось популярностью и было забито битком. От касс тянулись длинные очереди. Я заняла единственный свободный столик, на котором стояли пластиковые подносы с остатками чьей-то трапезы. Села на красный скрипучий диван.
– Я голоден как волк! Ты что будешь?
– Только кофе, пожалуйста.
– И всё? Может, мороженое?
Это меня взбесило. Ни то, что он меня раздел против моей воли, ни то, что не показывал мне фотографии, ничто не разозлило меня так, как этот вопрос. Неловкость, которую я испытывала рядом с ним, переросла в неприязнь. Я хотела спросить: «Я похожа на человека, который ест мороженое?», но ответила лишь:
– Нет, спасибо.
Пока он делал заказ, я осмотрелась вокруг. Тучи после дождя разошлись, и солнце било в окна кафе. Моя правая рука была освещена, а левая лежала в тени. Я сомневалась, хорошая ли это была идея – фотографироваться. Что будет с этими фотографиями?
За соседним столиком веселилась компания – их четверо, юноши и девушки, похоже, студенты. Они бросались дольками картофеля, пили пиво и гоготали. Казалось, что они смеются надо мной.
Я впиваюсь взглядом в плазму под потолком, на которой показывают новости: красиво горит трёхэтажное здание с розово-белым фасадом, пламя распространяется со второго этажа, а верхние два, закопчённые, объяты чёрным дымом. За забором видна красная пожарная машина. Снято с близкого расстояния, возможно, из дома напротив. На асфальте перед школой чуть смазанный детский рисунок мелками – розовые сердечки и неразборчивая надпись. Растрёпанный седой мужчина на костылях остановился и заворожённо смотрит на пожар. Подпись:
Он вернулся с подносом, на котором лежал большой бургер, картошка фри и два кофе. Рухнул на диван.
– Твои родители знают, где ты?
– Нет.
– Что ты им сказала? – спрашивая это, он наклонился ближе ко мне.
– Сказала, что встречаюсь с подругой.
Мы сидели друг напротив друга, разделённые столом из красного пластика. Его колени согнулись под острым углом и коснулись моих. Красный диван скрипнул. Он убрал прядь волос с моего лица и за мочкой правого, по-обезьяньи оттопыренного уха, над которым я всегда так хохочу, кривляясь перед зеркалом, заметил спрятанное родимое пятно – терракотовое, в форме южного штата Техас со строгими «бычьими» обычаями, ни один ужин консервативных жителей которого не обходится без консервированного перчика халапеньо.
– Распусти волосы.
Он потянулся к сумке и достал камеру. Я зависла на несколько секунд, но сделала, как он просил. Распустила волосы.
– Так лучше.
Щелчок затвора. Ещё фото. Щелчок. Горе-фотограф. Горе-модель.
– Тебе нужен парень, – неожиданно сказал он.
– Вы можете быть моим парнем? – спросила я и отхлебнула кофе. Он оказался на редкость паршивым.
Не знаю, откуда взялся этот вопрос, но чувствовала я в этот момент тотальное одиночество. Одиночество не только пробуждает приступы острой боли, но ещё оно провоцирует делать безумные вещи.
Картинка с пожаром сменяется съёмкой ночного неба, расцвеченного разноцветными всполохами салюта. Подпись:
Он ответил не сразу. Я видела, как он сражается со своими демонами. Сделал пару медленных глотков, вытер рот рукой.
– Слушай, я бы хотел, но не могу. Я тебе в отцы гожусь, – сказал он, скомкав салфетку и бросив её на поднос.
Я устала, мне трудно скрывать свои мысли. Трудно делать непроницаемое лицо.
– Эти снимки, в переходе, что вы будете с ними делать?
– Обработаю.
– Вы будете их куда-то выкладывать?
– Если получилось хорошо, то да, конечно, добавлю в своё портфолио.
У меня закружилась голова. Я мгновенно ощутила себя уставшей и совершенно беззащитной.
– Я не хочу, чтобы вы их куда-то выкладывали. Пожалуйста.
От него не укрылось нечто странное, творившееся с моим лицом: какая-то безумная смена выражений, свидетельствующая о внутренней борьбе, но сам он был в приподнятом настроении.
– Давай сначала посмотрим, что получилось, потом будем решать, что с ними делать.
– Нет, прошу вас, я не хочу, чтобы их кто-то видел.
Он рассмеялся, но тут же нахмурился:
– Ты что такое говоришь, дорогая? Зачем тогда, скажи пожалуйста, всё это было? Я благотворительностью не занимаюсь. Ты мне – я тебе. Такой был уговор.
– Я делала всё, о чём вы просили.
Он сжал губы в тонкую линию.
