Для съёмки я выбрала кое-что из ассортимента магазина, что собиралась вернуть после, – кружевное платье в пол, к нему маску-балаклаву с прорезями для глаз и рта и колготки в крупную сетку.
Стоял ясный воскресный день. Золотые лучи солнца отражались в стекле тут и там, образуя что-то вроде мерцания в воздухе. Фотограф ждал меня у метро на своём мотоцикле. Я сразу ловлю на себе его пристальный взгляд. Он выше и крупнее, чем я представляла. Бритая голова сверкает на солнце. Руки засунуты в карманы. Величественный, как гора, он был похож на рестлера Дуэйна Джонсона, известного под псевдонимом Скала.
– Соня, – представилась я, протягивая ему руку.
Моя детская ладонь утопает в его огромной, теплой и сухой. Он даёт мне шлем.
– Запрыгивай, – сказал он.
Я надела шлем и тут же почувствовала себя в ловушке. Он тяжёлый, душный и жаркий, как печка.
Скорость опьяняет, выносит из жизни. Пока мы мчимся по трассе, я успеваю тысячу раз пожалеть о затеянном. Всё, чего я хочу, – это как можно скорее, прямо сейчас, немедленно оказаться дома, в безопасности. Заварить себе две чашки растворимого кофе, унести в свою комнату и погрузиться в созерцание своих костей – эксклюзивный показ для одного зрителя.
Он не сказал, куда мы едем. Может, он дьявол и увозит меня с собой в ад? Я не знаю, как буду добираться домой. Мысли, запинаясь, мечутся между «сбежать?», «куда бежать?», «остаться и завершить начатое?». Я вся сжимаюсь, думая, что дороги назад нет. «Что я, собственно, делаю! – спохватываюсь я. – Совершенно сумасшедшая», но отступать было уже поздно.
Мы останавливаемся, и я наконец освобождаюсь от шлема. Пытаюсь найти глазами указатели на домах, но как бы пристально я ни вглядывалась, эта улица остаётся безымянной. Вокруг стоят небольшие двухэтажные дома, дороги не заасфальтированы, и вокруг, как в джунглях, растут раскидистые деревья. Картинка значительно отличается от того, что я привыкла видеть. К моим кедам прилипла грязь. Мы оказались за городом.
Он ведёт меня в дом. В ушах всё ещё звенит от скорости. Я ожидала увидеть всё что угодно, но не такую чистую, просторную, светлую квартиру со студийным светом и стеной, выкрашенной в чёрно-белую полоску. Он обводит комнату широким жестом, мол, проходи, не стесняйся. Я робко осматриваюсь.
– Где я могу переодеться? – спрашиваю, стараясь не заикаться, но мой голос дрожит и прерывается.
– Здесь, но можешь пойти в ванную, если стесняешься.
Черты его лица смягчает разве что васильковый цвет глаз, но взгляд остаётся холодным. Сказать, что я чувствую себя необычно, – значит ничего не сказать? Да, я дико волнуюсь. Повернувшись к нему спиной, стягиваю через низ джинсовый сарафан и переодеваюсь в платье.
Он не предложил мне ни кофе, ни посидеть сначала, поболтать, познакомиться, привыкнуть друг к другу. У него нет на это времени. Нет времени на долгие замысловатые разговоры. Он принялся за работу немедленно, но без суеты.
Я пытаюсь двигаться забавно, но вижу разочарование на его лице. Не знаю, куда деть руки. Он смотрит на экран камеры и хмурится.
– Давай посерьёзнее, – говорит он.
В его тоне слышится вызов, но это не пугает, а, наоборот, добавляет решимости продолжить. Он нажимает на кнопку, срабатывает затвор фотоаппарата.
– Если правильно настроишься, получится очень даже талантливо.
Это замечание придаёт мне уверенности – значит, я на верном пути и всё делаю правильно. Я сжимаю талию руками, свожу ключицы и хмурю брови, пытаясь вспомнить, что ещё делали модели из телевизора. Позирую так, словно тренировалась годами. Я полна энергии, счастлива, отлично провожу время.
– В тихом омуте черти водятся, да? – удивляется он.
Я чувствовала себя в безопасности. Что бы я ни делала, я ни на секунду не усомнилась в его профессионализме. Никаких ухмылок, сальных взглядов и покряхтываний, как это было с дядей Сашей. Никаких фамильярностей. Ничего. Ноль. Зеро. Он был предельно сосредоточен. Я гордилась его профессионализмом, как своим собственным, или, может быть, я просто казалась ему ребёнком.
– Зачем тебе это? – спросил он.
– Что?
– Сниматься голой у какого-то непонятного чувака.
– Я болею.
В его взгляде отразилось непонимание.
– Анорексией, – продолжила я.
– И что? – спросил он.
Видимо, вопрос прозвучал грубее, чем он планировал.
– Прости. Ничего, что я спрашиваю?
Он опустил камеру.
– Нет, ничего. Я люблю говорить о своей болезни.
В горле у меня пересохло. Я попросила воды. Он принёс большой стакан.
Я всегда сидела молча, а сейчас думаю: дай-ка расскажу. И рассказала. В ироничной манере выложила всё: про Ану, про болезнь, про голод. Разговор выдался восхитительно личным. Он слушал внимательно, с сочувствием.
– Понимаешь, мне нужны фотографии, чтобы сохранить память об этом теле. Я знаю, что долго не протяну.
– У всех свои заморочки, – ответил он.
– Это точно. У меня их хоть отбавляй.
– Ты и сейчас считаешь себя толстой?
– Да, конечно.
– В каком месте?
– Везде, посмотри на эти складки. – Я оттянула кожу на животе.
Он нахмурился:
– Складки должны быть у всех, даже у худых.
