Я убивала себя, потому что хотела. Я хотела, чтобы мама дала мне умереть прямо у себя под носом. Тем не менее мне стыдно за каждую истерику, и, успокоившись, я могу только одно – притихнуть и вести себя так, будто всё в порядке вещей. Но придётся ей привыкнуть к таким взрывам, ведь Ана поселилась в этом доме надолго.
Время шло, и мы отдалялись со скоростью распространения пожара в саванне. В каком-то смысле мы превратились в пришельцев и вовсе перестали понимать язык друг друга.
Я скандалила без выходных. У болезни выходных не было. Ситуация складывалась тревожная, атмосфера накалялась, катастрофа была неизбежна. Без еды и без сна я превращалась в нечеловека. Без еды и без сна я плакала. Слёзы не стоили практически ничего и стали разменной монетой. К миру за пределами моего тела я была безразлична, но закрыть глаза на то, что она купила кефир не той жирности, я не могла. За секунду я переходила на крик. Мой пронзительный голос резал слух даже мне.
– Я просила обезжиренный! Обезжиренный!
Она смотрит куда угодно, только не мне в глаза. Всё в ней непроницаемо. Молчит. Равнодушная, словно стена. Я сжимаю кулаки и впиваюсь ногтями в кожу. Я вижу себя со стороны, насколько неадекватно и дико моё поведение. Но продолжаю орать.
– Значит, я останусь сегодня без еды. Из-за тебя! Ты же знаешь, что я пью только обезжиренный!
Казалось, я вот-вот разобьюсь на мелкие кусочки, как венецианское стекло. Я жду ответа, но она молчит. У меня уже текут слёзы ярости. Я давлю ещё больше.
– Ты понимаешь, что из-за тебя я не поем? Это из-за тебя я не поем сегодня!
Мой голос срывается, крик сменяется хрипом. Потеют подмышки, пот стекает по телу.
– Смотри, сейчас из штанов выпрыгнешь, – наконец отвечает она.
Я понимаю, как сейчас выгляжу: обезьянка в зоопарке, которая цепляется за прутья клетки и неистово голосит.
– Посмотри, на кого ты стала похожа, обезьянка! – выкрикивает она.
Набоков говорил, что идея написать «Лолиту» пришла к нему, когда он прочитал в газете объявление про обезьянку во французском зоопарке. Какой-то учёный после долгих увещеваний заставил подопечную обезьяну нарисовать первый рисунок, сделанный животным. Животное изобразило прутья клетки, за которой сидело. Несчастье и одиночество этого живого существа тронуло писателя, а меня это обстоятельство наполняло теплом каждый раз, когда мама называла меня обезьянкой. Я и сама находила в складках на лице, узловатых конечностях уморительное сходство с обезьяной. Только бананы были для меня под запретом.
– Не могу на тебя смотреть! – содрогаясь, говорила она.
– Да не смотри! – Я опустошённо улыбалась, демонстрируя коричневые кратеры на месте зубов.
Каждое утро в ванной я проверяю обезьянку перед зеркалом. Опять обезьянка. Обезьянка с умными грустными глазами. Обезьянка на месте. С прошлого раза ещё страшнее и грустнее. Чем страшнее, тем лучше.
Полностью голая, я делаю шаг назад и смотрю на своё отражение. Кожа на том месте, где раньше были ягодицы, висит складками. Мне становится смешно. Страшно смешно! Неужели это я? Не могу поверить, что это моё отражение! Что я достигла такого. Неужели я достигла такого? Я выгляжу так жалко, что даже смешно. Из попы торчит кость. Не ожидаешь в таком месте нащупать кость.
Она оставляет мне еду, я закатываю скандал. Всё развивается по предсказуемому сценарию. Снова и снова мы упираемся в тупик. Я спрашиваю, зачем она это делает. Она не знает, что сказать. Её молчание выводит меня из себя ещё больше. Я прошу её готовить только на себя и всё доедать, чтобы у меня не было соблазна. Меня мучит голод и вместе с ним осознание, что если я начну есть, то уже не смогу остановиться.
Мы с ней обе такие упёртые, но я упёртее. Я кричу каждый раз, когда она пытается заговорить со мной о еде. Но иногда и она находит в себе силы, чтобы возмутиться:
– Нельзя так разговаривать с матерью!
Я молчу.
– Тебе больше не с кем поругаться, как с собственной матерью?
– Не с кем! – отвечаю.
– У тебя нет сердца!
Мне нечего ответить. Она права – глыба льда вместо сердца.
Случаются и другие неприятности кроме кефира. Моменты, когда я чувствую себя смешной и жалкой, но продолжаю истерики.
– Зачем ты оставила овсянку на плите? – спрашиваю я.
– Я не захотела всё доедать.
– Нет, ты оставила специально, чтобы я съела.
– Не думала я об этом.
Я подхожу ближе.
– Ты меня за дуру принимаешь? Я знаю, что ты её для меня оставила.
– Оставила ну и оставила – какая разница? Не хочешь – не ешь.
– Мама! – кричу я во весь голос. – Я же просила тебя! Я же просила тебя! Я всё выкину!
– Выкидывай!
Я уже говорила такое раньше. Те же слова, те же фразы. Те же упрёки. И тут меня тянет пойти дальше.
– Ты не понимаешь, что эта овсянка со мной разговаривает? – Голос дрожит, скоро польются слёзы. Они уже льются, со стуком разбиваются о линолеум.
– Что значит «она с тобой разговаривает»?
«Съешь меня, съешь меня», – звучит у меня в голове. Я этого не говорю, но это понятно без слов.
