После разговора с мамой я чувствую себя даже хуже, чем до него, и не знаю, что ещё мне остаётся. Я падаю на диван и испуганно сворачиваюсь в комок, как мокрая от слёз салфетка. Сгусток несчастья. Сплошные стоны и рыдания.
– Успокойся, – говорит она. – Соня, успокойся, пожалуйста. Угомонись. Ты дома. Всё хорошо. Тебя никто не обидит.
Она уходит на работу, а я в наступившей тишине бесцельно брожу по квартире, как потерявшийся ребёнок, стараясь избегать кухни. Я остаюсь наедине с овсянкой. Там-то и была всего пара ложек каши на воде, но и они отправляются в мусорку.
У меня нет никакого оправдания. Я веду себя некрасиво, бесчеловечно. Будто стыд, будто я – ничто. Доставляю только беспокойство и лишние хлопоты. Что-то во мне разрасталось, расширялось, занимало слишком много пространства.
Мы находимся в постоянном напряжении. В каждом разговоре присутствует акцент ссоры. В голосе мамы – просьба, даже виноватая просьба, а в моих ответах – только злость.
– Не ори, соседи всё слышат!
Я глотаю ртом воздух.
– Мне всё равно! Пусть слышат!
Я хочу остановиться, но уже слишком поздно. Представляю, как соседи сидят за стеной на диване, смотрят телевизор, но посторонний, почти осязаемый звук вторгается в их покой.
– Назови мне причину. Зачем ты делаешь это?
Мной снова овладевает нервозность, даже сильнее, чем когда я стояла на кухне и смотрела на оставленную мне еду. Её вопрос ранит меня на самом деле. Будто у всего этого есть какая-то одна конкретная причина, которую я могу вытащить из колоды причин, как карту Таро, и прочитать.
– У тебя всё впереди, у тебя впереди будущее.
Я не хотела никакого будущего. Я хотела до смерти заморить себя голодом.
Я могла чувствовать две несовместимые вещи одновременно. Я чувствовала себя самым несчастным человеком на земле. Я чувствовала себя самым счастливым человеком на земле. Как две эти крайности уживались во мне, не знаю, но противоречия у меня это не вызывало. Это казалось естественным. Я чувствовала себя худой. Я чувствовала себя толстой. Одновременно. Я хотела есть и не хотела есть. Одновременно. Безумие. Ничто в моей системе координат не могло разрешить этот конфликт. Я ощущала себя беспомощной перед этими двумя амбивалентными состояниями. Также я ощущала себя лгуньей. Но что из этого ложь, я решить не могла. Откуда мне было знать?
Что было сначала – депрессия или анорексия? Как бы банально это ни звучало, но сначала была боль. Боль достигла тех пределов, при которых начинаешь испытывать от неё удовольствие. Удовлетворение.
Инстинкта самосохранения у меня не было. Инстинкт самосохранения не работал. В обе стороны. Не работал, когда я не ела и исчезала на глазах и когда объедалась в немыслимых количествах. Во втором случае всё оказалось куда сложнее. Гораздо сложнее. Это была катастрофа.
Я думала, что если бы я жила одна, то худеть было бы проще. Но, как оказалось, всё наоборот. Мне нужен был наблюдатель. Когда мама была рядом, я скандалила не переставая, но крепко держалась за свою идею не есть. Стоило мне остаться одной, я срывалась.
Маму положили в больницу. Бабушка как бы случайно сказала, что мне было бы неплохо её навестить. Не знаю, как это не пришло мне самой в голову. Ещё одно доказательство того, что мозг у меня не работал или работал на автомате, в режиме автопилота, ведь мозг – это последняя система организма, которая отключается при голодании. Организм одну за одной отключает все системы, пока не дойдёт до мозга. Потом всё – конец.
Несколько дней до этого я чувствовала надвигающуюся опасность, словно кто-то поставил счётчик и начался обратный отсчёт. Ночной кошмар из сна прорвался в реальность.
Я надела туфли из змеиной кожи, обтягивающую юбку, такой же обтягивающий мои выпирающие кости топ и пошла в больницу. Уже тогда я смутно предчувствовала, что прощаюсь с этой одеждой, надеваю её в последний раз.
Мама выглядела маленькой, очень маленькой, внезапно уменьшившейся за те пару дней, что я её не видела. Я знала, что она оказалась в больнице из-за меня. Чувство вины загорелось, как огонь, который светит, но не греет. Глаза защипало от слёз, я уставилась в пол. Мы долго молчали в попустительской, ничем не прерываемой тишине. Молчание подобно протянутой руке помощи, а слова – бесполезны.
В тот ветреный июньский день я шла через больничный парк, увенчанный внушительными на вид воротами. Массивные, чугунные, украшенные растительным орнаментом. Когда-то они были покрыты золотой краской, но сейчас золото крошилось и облезало хлопьями. Никакой цели они не служили – не закрывались и не открывались. Бродить по парку можно было совершенно свободно. Ограда перекосилась от старости, приникала к земле.
Парк размещался в низине и, казалось, тонул в объятиях города. Ветер играл моими волосами, зачёсывая их своей вольной рукой мне на лицо. Вдруг я оторвала взгляд от земли и посмотрела на небо. Низко висели свинцовые тучи. Скоро на иссушенную землю обрушится дождь и будет идти столько, сколько ему вздумается.
