Не было ничего вкуснее торта «Мулен Руж» с клубникой и кокосовой стружкой из «Мегаса». На какой небесной кухне их изготавливали? Это преступление – создавать такие вкусные торты, которые можно съесть вместе с пальцами. Правда, стоили они недёшево, и покупали мы их только по праздникам, как награду к каким-то знаменательным событиям, связанным с моими успехами в учёбе, которые всегда были довольно скромными. Помню, что ела его летом и что меня хвалили. Наверное, это было окончание учебного года без троек, переход из седьмого класса в восьмой.
Каждый день солнце совершало свой обычный обход, а я каждый день после уроков ходила в «Мегас» со своей подругой Лерой. Мы учились в одном классе и подружились на фоне большой любви к книгам про Гарри Поттера. Нам было по тринадцать лет.
Лера всё время что-то там покупала, какие-то сладости. Даже самые простые из них, как, например, «Обыкновенное чудо» – вафли с кремовой начинкой, казались мне экзотическими. Я не покупала в «Мегасе» ничего. Лериным любимым лакомством было пирожное «Киндер делис». Как говорилось в рекламе: «“Киндер делис” – с любимым другом поделись». И она всегда делилась. Я, как незваный гость, ждала, когда она даст мне откусить. От этого мой аппетит становился лишь сильнее. Нежный бисквит таял во рту. Я тоже так сильно любила «Киндер делис», что хотела одна съесть пирожное целиком.
Ещё она всегда покупала шоколадный коктейль с трубочкой – это тоже было чудо, особенно холодное, чудесное божественно вкусное чудо. Коктейль был так вкусен своей тягучестью, что приходилось приложить усилие, чтобы втянуть его через трубочку.
Разница между мной и Лерой была не только в том, что она покупала всё, что хотела, но и в том, что она могла есть сколько угодно сладостей и оставаться худым и гибким, как молодое деревце, подростком. А я была больше, крупнее её и остальных девочек. Уже тогда – или именно тогда – я поняла, что быть худым хорошо, а толстым – стыдно. Мир покоряют острые скулы и худые спортивные тела.
Мама просто-напросто отказывается признавать, что всё это правда. Она видит своими глазами, как мало от меня осталось. Думает, что делает всё возможное, только вот ничего не помогает.
– Ты ела сегодня?
– Нет.
– Будешь есть?
– Нет.
– Остановись.
– Нет.
– Что с тобой? Почему ты не можешь вести себя по-человечески?
Когда ребёнок начинает ускользать, у родителей включается магическое мышление. Мама верила, что кто-то наложил на меня порчу или сглазил. Если так, то я желала остаться под этим заклятием. Но ей придётся поверить, что это я сама. Я не успокоюсь, пока она не поймёт, что это я сама.
Меня злила эта детская вера в сверхъестественное и то, что мама всё забывает. Мне казалось, что каждое утро она просыпается и начинает жизнь с чистого листа. Буквально, будто из её памяти стиралось всё, что было до этого дня. Может, она думает, что если болезнь не замечать, то она пройдёт сама собой? С другой стороны, хорошо, что она всё забывает. Значит, забудет и все резкие слова, которые я ей говорю.
В звуках готовящегося на кухне завтрака я слышу неприятный упрёк. Сохранять спокойствие и не подавать виду я уже не могу. Я срываюсь и мчусь на кухню, чтобы начать этот день со ссоры. На плите шипит яичница с помидорами.
– Кому ты готовишь? Я не буду есть! – кричу до хрипа в голосе, разевая пасть, как хищная кошка.
Она смотрит на меня непонимающе, будто накануне не было ни скандалов, ни истерик и всё моё поведение ей в новинку. В её глазах чистое незамутнённое непонимание. Я не знаю, как с этим бороться. Я устала каждый раз объяснять, какие у меня отношения с едой. У нас натянутые отношения. И с едой, и с мамой. Но снова и снова я попадаюсь на эту удочку.
– Надо поесть, доченька, – говорит она.
Я слетаю с катушек.
– Ты что, не понимаешь, что у меня анорексия? – выкрикиваю я.
Я пытаюсь объяснить ей, что такое анорексия, но все слова отлетают от неё, как от стенки горох. По крайней мере, так мне кажется. В её глазах нет узнавания. Она смотрит так, будто её дочь за ночь превратилась в монстра.
– Какая анорексия? Не говори так! – отвечает она, но меня уже не остановить. Я горячусь, и мне просто нравится произносить это слово – ещё громче, ещё яростнее, ещё чаще, если только это возможно. Я хочу сказать ещё много всего, но понимаю, что всё это совершенно напрасно. Я выхожу из комнаты, а слово на букву А, как дым от выстрела, ещё долго висит в воздухе.
Знаю наизусть всё, что она скажет. Упрёки, угрозы, вытягивание жил, давление на чувство вины не вызывают у меня ничего, кроме злости и раздражения.
– Зачем тебе это? Ты же красивая, умная девочка. Зачем ты убиваешь себя?
Я назло ничего не отвечаю. Молчание говорит само за себя. Однако она искренне ждёт какого-то объяснения.
