Иногда, чтобы поверить, надо сделать вид, будто плохая идея на самом деле не такая уж и плохая. Плохое искусство не такое уж и плохое. Но Ана не притворяется – плохая идея есть плохая идея. Она не говорит, что она хорошая. Моя Ана так никогда не говорила. Что бы дикое и отчаянное я ни делала, она говорила, что я великолепна и величие гарантировано.
Если Ана символизирует весь мир, то голод символизирует искусство. Да, искусство, которое живёт в одной плоскости с болезнью. Искусство, которое приносит утешение. Искусство, которое так же монотонно, как и сама жизнь. Да, голод заключает в себе весь смысл, разрешение всех загадок, кроме тех, что не имеют разгадки. Голод и искусство – это действительно то, что отличает меня от других людей.
На этих видео я вижу девочку – очень смутную, она как будто теряет энергию и растворяется в воздухе, её почти и не видно. Ноги сложены по-турецки, на коленях лежит подушка с нарисованной батиком бледнолицей китаянкой.
Может быть, эти фрагменты нельзя назвать искусством, но моё сознание сосредоточено, оно никогда не устаёт, на него не нападает дремота. Я всегда предельно сконцентрирована. Я не отвлекаюсь на ложные вопросы, но мне кажется, что я не успеваю, что я недостаточно стараюсь, недостаточно хороша.
Есть люди, у которых всё ловко получается, а есть и другие, которые прикладывают больше усилий, но остаются в группе середнячков. Я относила себя ко вторым. Чтобы раскрыться, реализовать свои способности, мне нужно гораздо больше времени, чем другим.
Идея отсутствия пользы, отрицания пользы захватила меня. В жизни должно быть что-то бесполезное. Я убиваю своё время и энергию ради чего-то абсолютно бессмысленного и бесполезного. Вредного и не нужного никому, кроме меня. Культ поэзии, культ красоты и культ пустоты казались мне неразделимыми, неотъемлемыми друг от друга. Столько людей умерли в поисках красоты.
В ночной синей комнате, не в силах заснуть, я жду теперь каждого утра, чтобы не только поесть, но и снять этот процесс на камеру. Проделываю это снова и снова, пока мама спит в своей комнате. От мысли, что она может проснуться и застать меня за этим занятием, по спине пробегает холодок то ли страха, то ли стыда.
Я хочу продемонстрировать, что грани между повседневностью и искусством не существует. Повседневность стала для меня искусством. Только в искусстве всё чуть-чуть по-другому. Ноги на видео из-за разрешения камеры кажутся чуть более вытянутыми.
За периодами подъёма и повышенной работоспособности следовали спады, но в целом я чувствовала себя такой счастливой, будто поступила в университет Лиги плюща и получила премию Кандинского одновременно.
Папа говорил, что миром правит закон подлости. Он произносил это с интонацией кота Матроскина:
– Бутерброд всегда падает маслом вниз. Это закон подлости.
Тогда же он спрашивал, знаю ли я, как правильно делать бутерброд.
– Колбасой вниз?
«Каникулы в Простоквашино» был моим любимым мультиком.
– Нет, Софушка, смотри.
Он отрезал толстый ломоть бородинского хлеба.
– Во-первых, хлеб должен быть обязательно чёрный, желательно бородинский, запомнила?
– Да.
– Затем натираешь его чесноком и солью.
В блюдце лежали очищенные дольки чеснока цвета слоновой кости, крупные, как клыки доисторического животного. Он брал несколько, измельчал их до состояния ароматной кашицы и намазывал на хлеб.
Он мог съесть целиком, не разрезая, положить в рот и прожевать приличную луковицу, при этом даже не поморщиться, а, сочно причмокивая, выкинуть кулак с оттопыренным большим пальцем и сказать:
– Во! Чисто мёд!
Его голубые, как небо, глаза содержали в себе двойное послание – любовь и страх. Они мерцали под покрасневшими веками и были картой, по которой я определяла судьбу сегодняшнего вечера. Они были добрыми и опасными, насмешливыми. Родными.
Казалось, весь мир подчинялся закону подлости, однако бутерброд, падающий маслом вниз, был наименьшим злом. Всё происходило не так, как должно было. Происходило что-то болезненное, способное привести к безумию.
В детстве я играла в игры сама с собой. Такие игры, как, знаете, – не наступать на чёрточки на асфальте. Нужно всё время смотреть под ноги и ни в коем случае не наступить на стык плитки или трещину. Задача усложнялась ещё и тем, что при этом надо было успевать за мамой, которая дёргала за руку и устало просила не баловаться.
В игре ты будто раздваиваешься и уже не чувствуешь себя так одиноко. Мы прыгали наперегонки – Соня и Янос. Дрожащий ребёнок и счастливый ребёнок.
Любовь превращает душу в пылающий огонь, а страх убивает в нас что-то важное. Мне было пять-шесть. Мир просто случался. Я уже была серьёзным человеком, когда ещё никто не воспринимал меня всерьёз. Обнаружила, что отношения между людьми не такие, какими я их себе представляла, и не такие, какими я видела их в кино.
