– На сегодня, – неуверенно сказала я, но, спроси они меня, какое сегодня число, месяц и год, я бы не смогла ответить.
– Раздевайся.
Я послушно разделась, оставшись в трусах и бюстгальтере. Светлана Витальевна достала из-под кушетки весы, и я впервые увидела, как здесь происходит взвешивание. Коричневой картонкой она закрыла экран весов, чтобы я не увидела цифру.
Как была, в трусах, я села на кушетку и стала одеваться. Медсестра остановила меня и попросила встать. Затем измерила обхват руки, талии, бёдер и рост. На подоконнике лежала тетрадь, куда она молча записывала все данные. Этих измерений оказалось столько, что я почувствовала себя животным, относительно которого мясник решает, отправить его на убой или нужно ещё откормить, что недалеко от правды – меня определённо нужно было откармливать.
Но это не всё. Также в журнал было занесено количество и расположение татуировок на моём теле, а я гадала, запишет ли она, что они из себя представляют – это слова «голод» и «анорексия».
– Селфхармом занимаешься?
– Нет.
– А это что? – Она указала на белые шрамы на руке в форме прямых линий.
– Это давно было.
Она ещё повертела меня в поисках следов от порезов и затем наконец разрешила одеться.
До самого последнего момента я боялась, что меня прогонят. Когда спрашивала разрешения пойти в туалет, я всё ещё боялась. Когда мне в карантинную палату принесли мой первый больничный обед, я всё ещё боялась. Боялась, что я недостаточно худая, что я не настоящая анорексичка. Что занимаю чьё-то место. Прогонят, как самозванку. Так я себя чувствовала – самозванкой. Синдром самозванца бывает не только у писателей. «Успокойся, Соня, у тебя достаточный стаж болезни, чтобы быть здесь, достаточный послужной список», – повторяла я про себя. Да и шансов сойти за нормальную у меня не было, даже если бы я захотела.
Пока меня вели в палату, я прошла мимо обеденной зоны, где стояло два ряда сдвинутых столов, служивших в обычное время местом для досуга, где пациенты могли рисовать, вести дневник эмоций или смотреть висящий высоко под потолком телевизор. Они сидели на стульях, как птицы на жёрдочках, и равнодушно взглянули на меня, все, кроме одного юноши с провалами под глазами – он не оторвал взгляд от пола. В отделении на двадцать девочек было два мальчика. Я улыбнулась своей самой дружелюбной улыбкой и смущённо сказала: «Привет». Мне никто не ответил.
Меня завели в палату, но не сказали, что делать. Я просто села на кровать и ждала, пока на меня обратят внимание. Вероятно, я перепугалась и не решалась ни о чём спрашивать.
Я начала робко осматриваться. Мне понравилась просторная палата – большие окна, приятный бежевый цвет стен, добротные тумбочки, большие функциональные кровати на колёсиках и с подъёмным механизмом против отёка ног говорят: «Мы о вас заботимся».
Санитарка стояла, прислонившись к дверному косяку. Я сидела на кровати в той же одежде, что пришла, вполоборота к ней, не зная, можно ли мне с ней говорить. Я подумала, что она не уходит, чтобы поддержать меня. Составить мне компанию, чтобы мне было не так страшно. Находиться вдвоём и молчать было неловко. Я чувствовала себя обязанной что-то спросить, может быть, подружиться с ней и показать свою заинтересованность.
– Много здесь девочек? – спросила я.
Она не отвечала так долго, что я подумала, она не расслышала мой вопрос, но потом сказала:
– Сейчас немного.
– Я тут, наверное, самая старая, – продолжила я со смущённым смешком.
– Да ну, брось, – ответила она, махнув рукой. – Разные тут есть – и молодые, и взрослые.
Я ждала, что она спросит, сколько мне лет, но она не спросила. Потом она принесла стул, поставила его возле двери и села. Я поняла, что так положено – она здесь не по доброте душевной, а чтобы следить за мной. Ко мне приставили целую санитарку. Мало ли что.
Карантинная палата располагалась напротив туалета. Когда туда кто-то заходил, она вставала со стула и шла следом. И тут же какая-то скрытая сила заставляла меня вскакивать и приседать. Я не приседала очень давно и делала это, как в школе, – полный присед с вытянутыми вперёд руками. Я успевала сделать двенадцать приседаний и пыталась сдержать учащённое дыхание, когда санитарка возвращалась на своё место. Так повторилось несколько раз.
Возможно, это самый важный день в моей жизни. Отныне жизнь разделится на до и после, но я чувствовала себя совершенно неподготовленной. В первый день я не буду ничего понимать, а вот на второй принятое решение придавит тяжестью круизного лайнера. Я захочу сбежать с корабля. Я буду рваться домой, я это знала, как знала и то, что останусь. Чего я не знала, так это того, что в стационаре мой телефон не будет работать. Почему никто меня не предупредил? Впрочем, все другие операторы, кроме моего, прекрасно ловили связь.
– Ты что не переоденешься? – спросила санитарка. – Переоделась бы.
Меня поразил её вопрос, потому что я не знала, почему не переодевалась. Я думала, что ещё рано. Но для чего рано? Не собиралась же я сбежать? Я уже здесь и никуда отсюда не денусь.
