Хотя это непросто, но мы притворялись, что сильнее болезни, пока не поверим в это. Я буду убеждать себя, что больше не хочу худеть, пока это действительно не будет так. Но моя решимость колеблется вместе со стрелкой весов.
Я снова приехала раньше, на этот раз на полтора часа. Полтора часа – ерунда. Мне не жалко времени в клинике. В клинике мне просто хорошо. Подходит врач.
– Сегодня что, опять среда? Только ведь недавно виделись. Я по тебе дни недели определяю: если Соня сидит здесь – значит, среда.
– Да, Анна Александровна, сегодня среда.
Я люблю среду. Среда – мой любимый день. Среда – всегда праздник. Я прихожу на группу и индивидуальную консультацию. Провожу в клинике четыре часа.
– Анна Александровна, хотите хорошую новость?
– Про книгу? Я знаю.
– Нет. У меня восстановились месячные!
Я хочу сказать, что это и её заслуга, но она меня опережает:
– И как тебе с этим?
К такому вопросу я была не готова. Я думала, она обрадуется, как это сделал психиатр. «Что же ты сразу не сказала?» – спросил он и заулыбался. Я в первый раз видела, как он улыбается. Это многого стоит. Я не была рада месячным. С ними я – обычный человек, обычная смертная женщина. В моих планах не было вновь стать обычной, но я подумала, что ради его улыбки это того стоит.
Анну Александровну не обманешь. Она знает, что я не рада.
– Ну, так себе, – ответила я, заламывая руки.
– А с едой у тебя как, наладилось?
– Не совсем.
– Вот когда наладится, тогда пойдём в ресторан и поговорим и о менструашках, и обо всём, о чём хочешь, – сказала она и пошла спасать мир.
Я ещё долго смотрела вслед её удаляющейся фигуре и мечтала, что когда-нибудь мы разделим на двоих большой кусок шоколадного торта, съедим по вкуснейшему ванильному мороженому.
– Ну что, как ваши дела? – спрашивает психолог.
– Мой внутренний анорексик укрепился.
– Гад какой!
Мы обе смеёмся. Мне радостно, когда удаётся вызвать у неё улыбку. Но в каждой шутке, как говорится, только доля шутки. Он не только укрепился, он расправил плечи. Похрустывал костяшками, готовясь к драке. Я повторяла за ним, как капризный ребёнок:
– Всё, я сдаюсь, нет в вашей здоровой жизни ничего интересного. Раньше меня хотя бы отражение в зеркале радовало, а теперь – ничего.
А психолог отвечала:
– Будет. Будет. Будет радовать. Надо подождать.
Довериться и подождать.
Ремиссия – это слово такое объёмное, такое основательное, слишком основательное для меня. Я не могла к нему привыкнуть. Меня прожигал стыд, когда я примеряла на себя фразу «у меня ремиссия». Не из-за того, что это не совсем правда, а потому, что я предавала Ану.
На какой-то краткий миг, который убедил меня лечь в стационар, я поверила, что излечение возможно. Пятьдесят процентов случаев удачного ухода в ремиссию из анорексии. Статистика показывает, что шансы у нас – у меня и Аны – равные. Сейчас я признаюсь, что никогда в него не верила. Я не верила, что эта болезнь лечится. Точнее, верила, что она не лечится. Пустив её в себя однажды, уже не сможешь от неё освободиться.
Когда я только начала болеть, даже врачи не верили в эту болезнь или ничего не знали про неё. Ещё не было клиник, которые лечили бы расстройства пищевого поведения.
– Тебе надо просто нормально поесть, – говорили мне. – Хватит страдать ерундой. Просто поешь, и всё пройдет.
И они были по-своему правы. От анорексии одно лекарство – еда. Но самое сложное в борьбе с анорексией – это мотивация. Захотеть вылечиться и поверить, что это возможно. Это вовсе не так просто, как может звучать.
– Мне кажется, что я хочу болеть. Мне нравится болеть, – говорю я психологу.
Это капитуляция. Огромные горячие слёзы скатываются по щекам, и я радуюсь, что ещё могу плакать. Моя здоровая часть плачет. Слёзы – это извинение за то, что я такая безнадёжная пациентка. Психолог столько для меня делает. А я прямо сейчас, произнеся наконец слова, которые рвались наружу, – «я хочу болеть!» – снова обретаю весь тот мир, который у меня отобрали.
Я испытываю облегчение, как от возвращения домой после длительного отпуска или командировки. В здоровой жизни я чувствовала себя незваным гостем. Не хватало какой-то одной важной части. Самой важной несущей стены.
Я весила 47 килограммов, когда выписывалась из стационара и считала, что жизнь окончена – отныне только боль существования. Теперь я вешу 55 и со слезами вспоминаю то счастливое время, когда весила на восемь килограммов меньше.
Я уже пересекла половину пути, а затем внезапно осознала, что ехала не в ту сторону. С удивлением понимаю, что всё это время, не сознавая её постоянного присутствия, жила надеждой, что когда-нибудь снова смогу похудеть. Цифра на весах окончательно уничтожает всякую надежду. Меня одолевает полный, всеобъемлющий страх и отчаяние. Сейчас у меня уже не осталось на это сил. Я закончилась.
