На чёрной земле тут и там белел нестаявший снег. Последний снег, последнее дыхание зимы. Мне уже не было холодно, теперь меня бросало в жар. По телу струйками скатывался пот. К спине прилипал шерстяной свитер, кровь бежала по венам. Как будто поднялась температура, как будто я простудилась.
На медкомиссию я шла в невероятном возбуждении. Я ожидала, что врачи придут в восторг от нового поворота событий и отпустят меня с миром. Но я не Шумахер. Вместо рассказа о стремительно развивающейся истории любви я хвастаюсь тем, что на прошлой неделе у меня получилось съесть яблочко.
– Как давно ты в ограничениях? – спрашивает заведующий стационаром.
– То есть? – отвечаю я непонимающе.
– Ну сколько это продолжается – месяц, два, три?
Я, всегда говорившая врачам только правду, не знала, что сказать. Я молчу и оглядываюсь на своего психолога.
– Всегда, – отвечает она, и я облегчённо вздыхаю. – Она не прекращала ограничения.
Мне не пришлось врать. Здесь мы не врём и не хитрим, но я не рассказываю о том, как потеряла сознание в спортзале, хотя очень хочется рассказать. Это приятное чувство – лишиться, пусть ненадолго, своей воли. Что может быть более соблазнительным, чем лишиться собственной воли?
Это был мой второй обморок за всю жизнь. Первый раз это произошло в стационаре, когда у меня брали кровь для анализов.
– Ты теряешь сознание? – спросила медсестра.
– Нет, – ответила я и не врала – ещё ни разу со мной этого не случалось.
Я не боялась смотреть на кровь. Мне даже нравилось. Мне нравилось сдавать кровь, потому что так я хотя бы чуть-чуть становлюсь легче. Берите больше, ещё!
Она взяла столько, что неожиданно у меня закружилась голова, а следующее, что я помню, это как две медсестры сажают меня на каталку.
Со спортом дела обстояли сложнее – я его ненавидела, но путём долгих уговоров заставляла себя идти в зал.
– Вы на силовую тренировку пришли, надо было морально подготовиться, что придётся вкалывать. Эта тренировка будет о себе напоминать ещё два дня спустя. Не готовы – идите на пилатес или на растяжку! – кричала тренер. – Берём все красные блины. Красные, я сказала!
Красные блины весили по пять килограммов.
– Вы сюда не отдыхать приходите, – комментировала она, когда кто-то тянулся за блинами полегче.
Я делаю себе сэндвич из двух синих блинов по два с половиной килограмма. Только что я двумя руками держала штангу, и вот я уже лежу на коврике, а надо мной нависает грозная тренер.
– Что случилось? Голова кружится? Водички принести?
Я приподнимаюсь на локтях, делаю несколько глубоких вдохов, киваю. Она выходит из зала и быстро возвращается с пластиковым стаканчиком с водой.
– Посиди, – говорит, протягивая его мне. – Ты или не поела перед тренировкой, или поела много – мясо не успело перевариться.
Вся группа смотрит на меня.
– Так, давайте, продолжаем. Приседание с выпадом, – командует она, вернувшись на своё место и взяв в руки штангу.
– Или большая нагрузка для тебя. Сходи на ресепшен, возьми сахарок. Нужна глюкоза.
– Да нет. – Я машу рукой и пытаюсь улыбнуться.
– Не «нет», а иди и возьми, я тебе говорю.
Я продолжаю сидеть на коврике.
– Тебе тренер говорит, что нужно делать. Я тебе говорю, съешь сахар.
Она резко бросает штангу, выбегает из зала, хлопнув дверью. Через несколько секунд возвращается и трясёт у меня перед носом порционным пакетиком с сахаром.
– Я не ем сахар.
– Съешь!
– Нет.
– У тебя диабет, что ли?
– Нет.
– Ну тогда ешь! Или скорую тебе вызову. Придёшь домой, почитаешь, почему тренер говорит сахар съесть. Я тебе сейчас лекцию читать не буду. Мозг работает на глюкозе. – Она бросает пакетик с сахаром на мой коврик и возвращается к группе.
– Делаем ягодичный мостик.
Я не ухожу, чтобы, когда они уже отложат эти штанги, сделать упражнения на пресс. Из положения лёжа голова кружиться не будет. После растяжки я чувствую себя достаточно хорошо, чтобы остаться на следующее групповое занятие. К счастью, его ведёт другая тренер.
Учитывая другие обстоятельства помимо обморока, ложиться в стационар сейчас мне кажется не совсем уместным. Я рою подкоп собственными руками.
– У меня же нормальный вес, не падает. Я не хочу занимать место того, кому помощь нужна больше, чем мне, – говорю я скрепя сердце, в душе надеясь, что моё место навсегда останется за мной.
Я обещаю добавить новые продукты, прекратить занятия спортом и, если что-то изменится в моём состоянии, сообщить врачам. Я не рассказываю про влюблённость – стесняюсь, но говорю, что пишу книгу про свой опыт борьбы с анорексией.
– И про стационар напишешь?
– Конечно.
– А название уже есть?
– Название пока рабочее, и сама книга такая… – я энергично кручу пальцем у виска, – ну, знаете, изнутри болезни, самая жесть прямо.
Наступает долгая пауза, пока заведующий стационаром не берёт слово:
– Ну что я могу сказать? Будем ждать книгу!
Одним из родоначальников когнитивно-поведенческой терапии можно считать Людвига Витгенштейна, который говорил, что, чтобы справиться с проблемой, нужно вести себя так, будто её не существует.
