Я ждала консультацию, когда слева от меня легла тень. Я подняла голову и увидела фигуру в конце коридора. Она закрывала собой весь проход. Её растопыренные ноги и руки устрашали. Она пошла, и, казалось, от неё исходят волны ярости. Я старалась не смотреть на неё, но не могла оторвать взгляд. Медленно, маленькими шагами, переваливаясь с бока на бок, она направилась в мою сторону.
За то время, что она поравнялась с кабинетом врача, я успела рассмотреть её, привыкнуть к её виду и прийти к мысли, что мы не так уж и отличаемся, что мы в одной весовой категории. Ну и что, что она весит в четыре раза больше меня? Я была уверена, что выгляжу примерно также.
До скольких бы килограммов ты ни похудела, ты не сможешь сохранить вес. Однажды меня разнесёт до двухсот килограммов плюс. Я знала это всегда. Об этом я и рассказала своему психологу. Она внимательно меня выслушала, но не удивилась. В её глазах стояла печаль то ли за меня, то ли за ту девушку.
Я плачу. Думала, выплакала уже всё, но нет.
– Что сейчас с вами происходит? Вы боитесь? – спрашивает она.
Я чувствую, как мои брови хмуро сдвигаются к переносице. Глотаю вставший в горле комок и пытаюсь пожать плечами.
– Я боюсь, что никогда не смогу похудеть. У меня больше нет сил. Я закончилась.
– Это страх. Да, вы очень боитесь. Но выход есть. Знаете какой?
– Какой?
– Нужно идти в свой страх. Только так. Я понимаю, страшно, но надо идти туда.
Я смогла вообразить выход. Заманчиво и страшно – так бывает, когда стоишь у глубокой пропасти. Я должна его найти. Я повторяла попытки найти выход. И снова застревала. И снова повторяла.
Пироги с котятами
Может ли любовь излечить от анорексии? Когда-то я верила, что может. Истории некоторых девушек с РПП подтверждали это. Может быть, и может. Но это не универсальное и не слишком надёжное средство, как менять одну зависимость на другую.
Теперь мне есть с кем смотреть кино, но это мало что меняет. Нас всё ещё трое. Я, он и Ана. Увы, Ана заняла слишком много места в моём израненном сердце. Она всегда наготове и, как только в отношениях мелькает малейшая напряжённость, перетягивает всё внимание на себя.
Я объясняю своему партнёру, что мы, русские, любим страдать. Находим в страдании удовольствие. Делаем страдание смыслом жизни. Он искренне недоумевает. Он приехал из страны, где времена года делятся на сухой и дождливый сезоны, из страны с выходом к морю, из страны, на территории которой говорят более чем на 250 языках. Мы для него пришельцы, но он думает, что русские – хорошие люди. Хорошие люди, которые слишком любят экстрим. «Неужели ты тоже любишь страдать?» – удивляется он. «Особенно я», – отвечаю слишком поспешно.
Он чувствует, что со мной что-то не так, но я не могу ему рассказать, что уже несколько дней срываюсь. Он и ведать не ведает, что я творю, пока он не видит. Пересказывать ему приступы было бы слишком жутко и стыдно. Но страшнее всего то, что он увидит, какая я неуверенная. Не такая классная, как он себе представляет. Но он в полной мере заслуживает тех усилий, которые я прикладываю, чтобы не тревожить его понапрасну. В конце концов я признаюсь ему, что чувствую себя слишком большой. Он это как будто игнорирует, но мне становится легче. Среди ночи я теснее прижимаюсь к его телу. Обнимаю с таким неожиданным пылом, что из него вырывается воздух. Лепечу его имя и так тихо, чтобы он не расслышал, прошу: «Спаси меня, спаси меня от меня самой. Спаси меня от Аны».
Когда я сказала ему, что у меня eating disorder[14], и спросила, знает ли он, что это такое, он ответил, что знает про пищевую аллергию. Нет, это не аллергия, сказала я раздражённо. Как объяснить человеку, который думает, что РПП – это аллергия, что такое РПП на самом деле? Никак, никак ты ему это не объяснишь и уже жалеешь о заданном вопросе, потому что лучше для него и не знать вовсе.
Мне хотелось, чтобы он искал информацию по теме. Я представляла, как он читает страшные статьи про анорексию и ужасается. Проникается большим пониманием. Представляла, как его прекрасные тёмные глаза с красными прожилками распахиваются, ресницы взлетают и трепыхаются. Руки потеют, прокручивая колесико мышки.
Бог знает, что он думает, когда я говорю «моё расстройство». Когда говорю, что поем позже, он думает, что я поем, когда проголодаюсь. Я думаю, что больше не буду есть никогда. Это не обман. Если бы только я могла не есть.
Я снова плачу на консультации с психотерапевтом, когда она спрашивает: «Как вам сейчас с собой, лучше?» Лицо сводит судорогой. Нет, мне не лучше с собой. Я снова становлюсь прозрачной, словно туман. Чувствую себя мелкой и злой, как пыль с обочины МКАДа.
– Вы ограничивались?
У меня текут слёзы, потому что она, как всегда, права. Я стала ограничиваться.
– Всего пару дней.
– А до этого сколько вы ели?
Выясняется, что и до этого несколько дней я неосознанно ограничивалась.
– Так работает мозг: чуть я начинаю из-за чего-то переживать, меня утягивает в болезнь, где всё знакомо и понятно. На нижнюю ступень пирамиды Маслоу.
