Дальше помню оживление и растерянность. Отец сделал два шага к Майо, сказал сдавленно: «Прости меня» — и убежал наверх. Мама гладила Майо по голове, как ребенка, а я пошла за ведром и тряпкой, чтобы убрать осколки и вытереть пол.
О том, что произошло, мы больше не говорили.
На следующее утро, когда мы проснулись, чтобы пойти в школу, вся эта история уже казалась нам не столь трагичной и сильно преувеличенной, потому что накануне мы обкурились. Но осталось ощущение, которое слабело по мере того, как все забывалось, будто мы сделали что–то ужасное и тем самым вызвали такую несправедливую и болезненную реакцию.
В тот вечер отец не пришел ужинать, мама сказала, что он остался в поместье по хозяйственным делам. На ужин мама приготовила пиццу и за столом как–то слишком внимательно смотрела на нас.
Отец появился на следующий день и был с нами ласковее, чем обычно. Он привез из деревни полевые цветы, виноград, яблоки, свежие яйца. Рассказал, что у трехшерстной кошки родились котята, один получился белым, другой рыжим, а третий — черным.
— Такие милые! Я хотел взять тебе рыжего, Альма, я знаю, ты таких любишь. Ты бы хотела рыжего котенка?
— Нет, пусть он останется со своими братьями, папа, — ответила я, не поднимая головы.
Майо исчез спустя ровно год и три месяца.
Как хорошо ночью в родительском доме, в его обволакивающей тишине. Раньше мне так хотелось сбежать отсюда к простору, к свету, я задыхалась от нагромождения книг, бумаг, журналов, каких–то предметов.
Две маленькие спальни справа и слева от узкого коридора, и, хотя родители старались не вмешиваться в мою жизнь, терпеть мрачный характер Альмы в таком тесном пространстве порой было невыносимо.
Лучше всего можно увидеть небо из окна на кухне.
На умытом после дождя небе висит тонкий серп луны и видны даже две звездочки. Кухонный стол у стены освещает конус теплого света. Ночью здесь хорошо, лучше, чем днем.
Газовая плита — белая, эмалированная, стоит на кухне, сколько себя помню. На самой большой конфорке — чайник Альмы, на самой маленькой — кофейник Франко. Рыжик слушает нас, подняв кверху подрагивающий хвост, трется о ножки стола. Странно, этот кот никогда не мяукает, не помню, чтобы хоть раз слышала его голос.
Лео тоже зашел выпить молока с печеньем. Я решила сегодня переночевать у папы: Франко в порядке, просто я поняла, что отец стар, и для меня очень важно побыть с ним, быть может, даже важнее, чем для него.
Сколько себя помню, у Франко всегда были седые волосы и седая борода, но в эти дни они еще больше побелели. Он сидит на своем стуле, на том самом месте, где я привыкла видеть его по утрам — целых двадцать лет, — читающим газету с большой чашкой кофе в руках. Вот и сейчас он держит чашку, будто согревая руки. Внушительная фигура Лео, слишком громоздкая для такого маленького помещения, занимает почти всю кухню. Лео доел песочное печенье, макая его в молоко, и теперь посматривает на часы. Я знаю, сейчас он скажет, что ему пора в Комиссариат, он ведь так любит работать по ночам.
Неожиданно Лео спрашивает, обращаясь к Франко:
— Когда Антония была маленькой, что вы рассказывали ей про Майо?
Не понимаю, зачем он? И почему он не спросит об этом меня? Но любопытно, что папа ответит. Я помню, Альма говорила, что ее брат умер от лейкемии.
— В детстве Антония посмотрела какой–то фильм, в котором мальчик умирал от рака, и, думаю, сочинила себе, что ее дядя умер вот так же. Альма никогда ее не обманывала, — отвечает Франко, — кое о чем она просто умалчивала.
Кажется, я что–то припоминаю, но не могу вспомнить ни как назывался фильм, ни как Альма рассказывала мне о своем брате. Но я хорошо помню то замешательство и напряжение, которое возникало, когда кто–либо спрашивал Альму о ее родителях: я была слишком мала, но знала, всегда знала, как она страдает от этих расспросов. Когда такое случалось, я страдала вместе с ней.
Детям тяжело выносить родительскую боль: нужно помнить об этом, когда родится Ада.
— А ты никогда не расспрашивал ее о предках? Ты знал, что Сорани — еврейская фамилия? — продолжает Лео выпытывать у Франко.
Около полуночи, и мы все устали, но Лео говорит так спокойно и ровно, что папу, кажется, не раздражают его вопросы, напротив, он заинтересован, как и я.
— Я тактичный человек, Лео, — отвечает он с легкой улыбкой. — Или, быть может, не любопытный, — добавляет, закидывая ногу на ногу. — Я предоставлял ей право рассказывать, что она хочет и когда хочет. Я всегда был готов ее выслушать, а в остальном не задавал никаких вопросов. Откуда ты знаешь про еврейскую фамилию?
— В средней школе у меня был одноклассник с такой фамилией, его родители — практикующие иудеи. Мы дружили с ним, и я даже был на его празднике бар–мицва. Они не из Лечче, его отец — венецианец, работал в банке, — рассказывает Лео, — он объяснил мне, почему мой друг Давид не ест, например, колбасу.
