Лео, в отличие от Франко, любопытный. Его интересуют люди вообще, ему не скучно с ними, тогда как Франко и Альма очень избирательно, если не сказать мизантропически, настроены ко всем, кроме коллег по работе.
Встреваю в разговор, чтобы рассказать все, что знаю от Лии про Джакомо и про его семью, про депортацию. Франко и Лео внимательно слушают, но у Лео при этом взгляд заинтересованный, как у человека, решающего какую–то головоломку, а Франко кажется отрешенным. Я знаю, что он старается отделить информацию от эмоций, если, конечно, он их испытывает: просто ему необходимо в любых обстоятельствах сохранять ясный ум.
— Все, простите, мне пора, — говорит Франко, тихо поднимаясь со стула.
— Я тоже должен идти. — Лео с шумом отодвигается назад, ищет взглядом свой плащ. — Мы еще поговорим об этом.
— Идем спать, — зеваю я.
Вижу, что папа совершенно измучен, и я тоже устала.
Когда Альма пришла в себя на десять долгих минут, она не сказала ни слова. Лежала неподвижно, как парализованная, и водила по сторонам глазами, не поворачивая головы. Наконец каким–то незнакомым, низким и глухим голосом спросила, не умирает ли она.
— Не думаю, что умирающие говорят таким мужицким басом, — мягко ответил ей Франко.
Тогда Альма повернулась ко мне и посмотрела так, будто хотела сказать: «Он шутит даже у смертного одра», но ничего не сказала, а только сжала его руку и слабо улыбнулась. Она вернулась к нам, это снова была она.
Франко наклонился к ней и прошептал:
— Ничего страшного, все будет хорошо. Тебя сбил мотоцикл, ты помнишь?
Она кивнула.
— Что ты делала в Пиластро, мам?
Я не могла удержаться, мне так хотелось спросить ее об этом.
— Я устала, — сказала она этим ужасным голосом и закрыла глаза.
Вскоре она снова уснула, а мы с Франко сидели и смотрели на нее. Она была очень бледной, но дышала ровно, руки у нее были теплые. Даже стала немного похрапывать.
Врач сказал Лео, что ей надо побыть немного под наблюдением и что операция прошла отлично.
— В воскресенье ее отпустят, вот увидите, — сказал Лео, отвозя нас домой.
Растянувшись в постели Альмы, вдыхаю аромат туберозы.
Я так устала, Ада сегодня вздумала пинать меня изо всех сил. Чувствую, как твердеет живот. Конечно, в эти дни я плохо ела, мало пила и недостаточно отдыхала. В понедельник доктор Маркезини все мне выскажет, это точно. Она предупреждала о вреде жирного и соленого, интересно, что она скажет, если узнает, что я питалась одной макаронной запеканкой?
Я не сказала Лео, что перед отъездом гинеколог прописала мне лекарство для снижения тонуса матки. С завтрашнего дня начинаю заботиться только о себе: пить много воды, есть фрукты и овощи, спать днем не меньше часа с поднятыми кверху ногами.
Перед тем как погасить ночник на тумбочке, заваленной книгами, проверяю сообщения в телефоне и нахожу письмо Майо.
Напечатано на машинке на двух листах, много слов зачеркнуто крестиком. Нет никаких дат.
