Любовь надо заслужить полностью

Осману исполнилось бы восемнадцать лет, как и мне. Азил дал мне его паспорт и сказал, что я — его брат, и я вернулся. Я просто поменял фотографию, это было легко, в Кройцберге делают все.

Азил подарил мнеботажизнь, сказал, что сделал это ради Османа. И теперь он — мой брат.

Я не чувствую себя виноватым, Мики. Они все равно бы умерли. Мама болела, а папе всегда было плохо. Я умею принимать то,че аеевичто мне дается, и мне был послан Азил: прошлое не в счет.

Я мог бы умереть от передозировки вместе с Ренато и Сандро, мог утонуть в По или попасть под машину, но я жив, жив и свободен от героина, от Феррары, от всего.

И от Альмы.

Не говори ей, что я жив.

Не то она снова будет думать, что я предал еесаренни ей будет плохо. Она всегда хотела быть в центре внимания, показать, как ей плохо, ты же знаешь. Всегда, даже когда хуже всех было мне. Она считала, что все должнодипендевей подчиняться. С одним она не могла смириться: не быть любимой. Если она узнает, что я жив и не ищу ее, будет думать, что я ее не люблю, но это не так. Я не могу вернуться, и ты это знаешь, ведь ты меня по–настоящему любишь. Марко Сорани мертв.

Ло сьенто мучо, как говорят здесь. Мне очень жаль.

Я всегда буду любить тебя, Мики.

О.

Он гладит мое колено поверх простыни и улыбается. Есть свои преимущества в том, что отец твоего ребенка — полицейский. Лео видел кое–что пострашнее, чем обычное кровотечение.

— Придется какое–то время лежать в постели, только и всего.

— Вчера, когда я пришел, ты так не храбрилась, — посмеивается он надо мной.

Письмо Майо, усталость, питание последних дней — все это оказалось ни при чем: предлежание плаценты — осложнение, о котором я не подозревала хотя бы потому, что так называемые факторы риска не имеют ко мне никакого отношения. У меня не было ни многочисленных беременностей, ни кесарева сечения. И возраст у меня оптимальный.

Теперь я знаю все о предлежании плаценты, в частности то, что это редкая патология, встречается в среднем раз на двести беременностей, но, когда я проснулась в маминой постели и увидела лужу крови, я испугалась за Аду.

Позвала папу: «Папаа». Потом закричала: «Франкоо!»

Никто не ответил.

Позвонила Лео. И на домашнем, и на сотовом ответил автоответчик.

Я подумала, что он поздно лег спать.

— Три часа всего поспал, — признался он потом.

Было восемь утра. К счастью, доктор Маркетти, мой гинеколог, тоже не ответила на мой звонок, не то она велела бы вызвать «скорую», а я вызвала такси, и правильно: через полчаса врач сделал мне УЗИ и подтвердил, что с Адой все в порядке, без драматизма, без сирен.

Не буду преуменьшать: как говорит Лео, вчера утром я была напугана, волновалась и сейчас еще волнуюсь. Чувствую себя чуть–чуть виноватой.

Франко считает, что это абсолютно лишнее. Это вина плаценты, а не моя.

Предлежащая плацента полностью закрывает шейку матки.

— Представь себе замороженную курицу в пакете, — сказала узистка.

На автоответчике Франко и Лео постаралась оставить бодрое сообщение: «Я в клинике Святой Урсулы, но не у Альмы, двумя этажами выше, в гинекологии. Было кровотечение, с Адой все в порядке, со мной тоже. Да–да, семейка — какой–то кошмар!»

Первый раз, когда я пришла к Лео в дом, где мы сейчас живем, я отметила, что, к счастью, его жилище совсем не похоже на квартиру моих родителей, за исключением одной детали: автоответчик на домашнем телефоне.

— Зачем тебе это ретро? Ни у кого уже нет… — удивилась я.

— Для мамы, когда она звонит из Лечче, а меня нет дома, она любит поговорить с автоответчиком, — сказал тогда Лео.

Познакомившись с его мамой, я поняла, что он имел в виду.

Мои родители утверждают, что автоответчик им нужен, чтобы фильтровать звонки с работы, но я‑то знаю, это для них инструмент защиты от окружающего мира. Хотя вчера утром автоответчик всем нам очень помог.