Но, к сожалению, языковая школа не могла решить моих личных проблем, а наступившие в последние недели события сделали моё пребывание в доме моего мужа невозможным, и я всё-таки не дотерпела до июля.
Я увидела Карстена только через три недели после праздника Шутценфест. Я никак не могла встретиться с ним, словно какая-то неведомая сила разводила нас в разные стороны. Один раз он даже приходил к нам домой, но я была в ванной, а Йенс почему-то не слышал звонка входной двери. Карстен даже не удосужился при этом позвонить по телефону Йенсу, чтобы тот открыл дверь. Он просто развернулся и ушел. В течение этих недель Йенс неоднократно случайно встречал Карстена на улице или в супермаркете. Только я одна никак не могла увидеть его. Писать ему и спрашивать конкретно, когда ты к нам придешь, Йенс отказывался, мотивируя это тем, что это «дрюк» («давление») на Карстена и он может отреагировать блокированием телефона. Как все стало сложно! Во мне клокотали обида и уязвленное самолюбие. Меня приводило в бешенство то, что я не могу сама спросить Карстена ни о чем напрямую, а полностью зависима от того, что сообщит мне мой муж. Я подозревала Йенса в том, что он специально отклоняет визиты Карстена к нам, и думаю, не напрасно. А может быть, Карстен сам не хотел приходить. В конце концов, я могла думать, что угодно, оказавшись в полной информационной изоляции от моего возлюбленного. Я плакала от бессилия, я плакала от обманутых ожиданий. Я устала надеяться и ждать и все же не могла заставить себя отказаться от этого. Каждый раз, когда Йенс сообщал мне, что Карстен должен прийти, я начинала ждать. Но назначенные встречи всегда отменялись по каким-то причинам. Когда мне сообщали, что Карстен придёт сегодня, это ещё куда ни шло: всего лишь один мучительный день ожидания. Но потом обещания встречи с Карстеном стали ещё более неопределенными по времени. Например, Йенс говорил: он обещает прийти в ближайшие дни. Или: он обещает прийти на этой неделе, и я ждала всю неделю. А он все не приходил. Это было какое-то помешательство. К концу третьей недели я уже была близка к истерике, что, собственно, не замедлило случиться.
В один из дней Йенс отправился к маме и вернулся оттуда очень довольный.
– Карстен приходил к моей маме, – и он показал мне фотографию Карстена вместе с фрау Хаас в обнимку за её столом на кухне. – Я написал ему по дороге, что иду к маме, и он неожиданно примчался туда.
– Но почему к маме, почему не к нам?!!
– Наверное, он подумал, что вы тоже там. Мы проболтали целый час.
Я больше не могла этого выдержать. У меня потемнело в глазах, я выскочила с балкона, в бешенстве сломав на ходу солнечные очки и швырнув их на пол. Он был целый час у мамы Йенса! Я жду его три недели, три долгие мучительные недели, изо дня в день, и сегодня в том числе, а он пришёл не ко мне, а к маме Йенса. Я ни на минуту не поверила, что он не знал, будто меня там нет. Напротив, он пришёл туда
– Мы все беспокоились о вас, – сказал мне наутро муж.
– Кто «все»?
– Я, Карстен, Удо, Мануэла.
Ну конечно, кто бы сомневался, что все уже оповещены, что Марина наклюкалась водки и лежала в беспамятстве.
– Вы почти не дышали, и Карстен сказал проверить ваш пульс и вызвать врача. Он так переживал за Вас.
«Да, – отметила я про себя с горечью. – Так переживал, что даже не пришёл посмотреть, что со мной и помочь в случае необходимости. В прежние времена он уже давно был бы здесь».
Водка, видимо, была не слишком качественная, потому что у меня явно была интоксикация. Я весь день провела в кровати, зелёная от тошноты, переслушивая сообщение от Карстена, которое я не поняла вчера. «Привет, Марина. Я сейчас с Йенсом у его мамы. Моё здоровье не очень. Йенс тебе объяснит потом. Но как только мне станет лучше, я вскоре приду. Как ты? Береги себя, твой Тигр».
Ещё более неопределенное обещание, чем все предыдущие. Я уже не верила, что когда-нибудь увижу его снова.
– Что с его здоровьем опять? – спросила я Йенса.