Я целовала его страстно и нежно, вкладывая всю силу моих чувств в это прощание, шептала ему нежные слова на немецком вперемежку с русскими: «мой мальчик, мой Карстен, мой нежный и сильный Тигр». Карстен страстно двигался внутри меня, ускоряя темп. Мы оба были близки к развязке. И тут у меня вырвалось: «Дас ист Абшит…» («Это прощание»).
– Вас? (Что?) – опешил Карстен и остановился. Я почувствовала, как его пенис сдувается внутри меня. – Абшит? Абер варум? (Прощание? Но почему?)
Он сел на кровати. Было темно, и я не видела его лица, но вдруг я совершенно отчётливо услышала его рыдания. Он всхлипывал, словно ребёнок. Это потрясло меня. Я никогда не думала, что он так сильно любит меня.
– Я люблю тебя, – шептала я, обхватив его руками. – Но я не могу больше здесь оставаться.
– Но почему!
– Из-за Йенса. Я больше не могу это терпеть.
Я не могла ему ничего толком объяснить на моём корявом немецком, а телефон с «переводчиком» мы в постель, естественно, не брали.
Он внезапно вскочил с кровати и начал одеваться:
– Раухен (курить).
– Но ты вернешься, да? Не говори ничего Йенсу, это тайна! – крикнула я вдогонку.
Когда я пришла вслед за ним на балкон, мужчины курили с серьезными лицами. Их взгляды были обращены на меня.
– Куда ты собралась, дорогая? – спросил меня муж.
– Ах ты маленький предатель, – пробормотала я на русском, с укором глядя на Карстена, но тот и не думал прятать взгляд и тоже в упор смотрел на меня, ожидая ответа.
Я ничего не хотела объяснять, только нервно курила, а затем вернулась в спальню. После короткого совещания муж и любовник пришли вслед за мной. Они сели в изголовье кровати и начали меня допрашивать, купила ли я уже билет.
– Нет, – отвечала я и смеялась. Алкоголь и нервы сделали своё дело, и мне было почему-то смешно.
– Тогда что?
– Я не могу сказать, – отмахивалась я и лезла к Карстену с поцелуями. Но он отстранился и продолжал допрос.
– Уже ничего нельзя изменить, – уклончиво отвечала я, памятуя о своём письме в Джобцентр. Наверняка фрау Фрейд уже получила его, и маховик власти завертелся, отсчитывая для меня последние денечки здесь.
– Обещай мне, что ты останешься, – потребовал Карстен.
– Я не могу, – отвечала я. – Уже слишком поздно.
Решив, что моё решение спонтанно, и успокоившись, узнав, что у меня нет билета, мужчины наперебой стали убеждать меня в том, что предыдущая договоренность о сексе с Йенсом раз в месяц больше не актуальна. Они решили, что причина в этом. Ну что ж, они был правы, но это был отнюдь не единственный фактор.
– Если это так неприятно для вас, вы можете этого не делать. А через два года мы разведемся, и вы можете выйти замуж за Карстена, – умоляюще произнёс муж.
Когда Карстен ушёл, я написала ему в телеграм длинное письмо, где объяснила, что я уже сообщила о моём желании уехать в Джобцентр, что у меня есть договор с фрауенхаус. Я упрекала его в том, что он оставил меня без поддержки и я больше не могу выносить морального прессинга и экономического рабства от моего мужа.
Мои длинные сообщения перемежались короткими репликами Карстена:
– И все же, останься.
– Прошу тебя, останься.
– Не покидай меня.
Как рассказал мне впоследствии муж, Карстен плакал на балконе и говорил, что лучше бы я его сразу застрелила.
Реакция Карстена на моё решение уехать настолько поразила меня, что качели моих сомнений сразу дали крутую отмашку назад. Проснувшись утром с тяжёлой головой, я поняла, что я не могу уехать. Я любила Карстена, и, получив такое явное свидетельство его глубоких чувств ко мне, я больше не хотела уезжать. Я готова была снова стерпеть все ради нашей любви. Но что делать с письмом в Джобцентр? И что делать с фрауенхаус, где уже ждут меня? Я начала лихорадочно придумывать пути к отступлению.