Вечером следующего дня у нас собралось совещание соседей. Пришли Карстен, Удо и даже его толстая сварливая жена Берта. Они сидели вокруг в гостиной и обсуждали меня. И хотя я не понимала, о чем они говорят, по их интонации я чувствовала, что в мой адрес звучат очень нелицеприятные вещи. Особенно злобно отзывалась обо мне Берта, и я даже уловила, что она прошлась по моей внешности: мол, я не настолько красива, как мои фотографии. На что мой муж пошутил, что это заслуга фотошопа. Я подхватила вирус по дороге из Эссена, и сейчас меня мучили лихорадка и насморк. Конечно, моя внешность оставляла желать лучшего. Услышав про фотошоп, я решила, что не собираюсь это больше терпеть и демонстративно вышла из комнаты.
Я легла в кровать и закрыла двери. Мне было реально плохо и физически, и морально. Ощущение, что я одна во враждебном мне окружении, давило на меня. Хуже всего, что я не могла сказать ни слова в моё оправдание, что бы обо мне не говорили. Я понимала на немецком только самые простые вещи, и разговор в гостиной был не для моего уровня знания языка. С их стороны было неприлично так вести себя в моём присутствии. Ещё хуже было то, что все наши соседи, так же как и дочь Берты Мануэла, которой, правда, не было сегодня среди гостей, уже давно знали от Йенса о моих отношениях с Карстеном. Даже не могу представить, как на самом деле это выглядело с их точки зрения.
Через некоторое время в спальню заглянул Карстен. Я отвернулась от него, укрывшись одеялом с головой. Мне было обидно, что он тоже участвовал в моём бичевании, и даже если он сам не говорил обо мне ничего плохого, то я не видела и того, чтобы он заступился за меня.
Карстен присел на кровать рядом и стал утешать меня.
– Вы все говорили обо мне плохо, – заплакала я.
– Нет, это только Берта. Я, Йенс и Удо защищали тебя.
– Правда? – я улыбнулась сквозь слёзы и потянулась к нему.
– Конечно. – И Карстен заключил меня в объятия. Нашу идиллию прервал Удо, который заглянул в спальню сообщить о своем уходе и сказать «чуус» (пока). Карстен отстранился и вышел к нему, чтобы подать руку на прощание. Все остальные гости, к счастью, уже разошлись. Карстен тоже засобирался домой. Он знал, что я болею: я даже написала ему несколько часов назад, чтобы он не приходил, так как я боюсь его заразить. Я волновалась за него. Но он ответил: «Пожалуйста, дай мне просто увидеть тебя». Сейчас я уже хотела не просто увидеть, мне нужны были его тепло и нежность. Я обхватила его руками:
– Пожалуйста, не уходи, пожалуйста…
Он колебался несколько секунд, а потом сбросил одежду и лёг рядом.
– Ферлассе михь ни (не покидай меня никогда), ихь либе дихь… – шептала я, покрывая поцелуями его лицо.
– Ни (никогда), ихь либе дихь аух (я тоже люблю тебя), – отвечал он, страстно целуя меня и губами стирая мои слёзы.
Это был самый нежный и чувственный секс между нами. Я плакала, как будто чувствовала, что так чудесно больше не будет никогда.
Происшествие с письмом, впрочем, возымело положительный результат. После встречи с фрау Фрейд мне наконец было позволено самостоятельно выходить из дома на прогулку, чем я незамедлительно воспользовалась. Как только я почувствовала себя лучше, я отправилась гулять. Сначала это были прогулки по Бад Бодентайху и его прекрасному парку с уточками в изумрудном оперении на шее, плещущимися в озере.
«Наверное, в таком омуте ведьма утопила Алёнушку с камнем на шее», – почему-то пришла мне в голову ассоциация. Все было невероятно красиво и в то же время сказочно пугающе в наступающих сумерках. А может быть, мои ощущения от местной природы отражали моё внутреннее состояние, как эта вода отражала деревья и небо над моей головой.