И она вдруг с поразительной яркостью представила, что поправляет с ним поваленные ночным бураном щиты и чуть-чуть начерпала в валенки снежку. Но и эта малость не ускользает от его внимания! Оставив возню со щитами, он озабоченно бросается к ней… Она зримо видит и даже слышит, как он журит ее, как сердито требует сейчас же вытряхнуть снег. И она, балуясь, грузно виснет у него на шее и пока он выбивает снег из ее валенок, хохоча, по очереди прыгает то на одной обутой ноге, то на другой… А он уж заметил, что покрылась она не пуховым, а небольшим тканевым платком, да и тот завязала концами на подбородке, по городскому. «Опять ты, Улька, форсишь и молодишься? Снова, как девчонка, со скворешней над чубом? — сердито выговаривает ей Петр. — Спереди полголовы и затылок — все на ветрище и мороз выставила!» И вдруг, широко улыбаясь, без долгих разговоров стягивает платок и покрывает ее по-своему, хоть она уже не хохочет, а пищит, упирается, кричит, что так ей и душно и не хочет она ходить повязанной по-старушечьи…
— Ведь все это он просто до тонкости сегодня проделал, — сама того не замечая, шепчет она. — Все как есть повторил он сейчас с Маришкой!..
Потом она смотрит широко открытыми глазами уж не в окно, а прямо перед собой, на стол, где все еще вьется над покинутым борщом ленивая струйка пара. И по-прежнему ничего не видит. Опять откуда-то издалека, из темноты, перед ее мысленным взором появляется залитый солнцем Черемуховый лог и возникают рядом лица мужа и дочери. Они с Петром сидят в обнимку и любуются красотой весеннего цветения деревьев и кустов. Аленка выбрала косогорчик покруче и с восторгом перекатывается «бочоночком» по молоденькой травке вниз.
Петр все крепче прижимает свое плечо и, не в силах побороть нетерпение сердца, горячо целует ее украдкой от Аленки. А когда та подбегает — живо вскакивает на ноги и, бегом обогнув широко раскинувшиеся цветущие кусты, сделав вид, что один никак ее не поймает, весело и нетерпеливо тянет за руку засидевшуюся Улю. На помощь! И уж опять заливаясь истошным визгом, спасаясь, убегая уже от двух, мчится Алена — вопит на весь Черемуховый лог, захлебываясь от восторга и страха, что ее вот-вот поймают, схватят сзади цепкие руки взрослых…
Несмотря на спешку и трескучий мороз, даже весной поманил Петра и Марину тот ясный солнечный денек на исходе зимы, когда они сменяли лопнувший рельс. А уж к вечеру опять зашуршала по шпалам и рельсам колючая поземка и ночью снова разыгралась настоящая метель — из тех неистовых «последних», что за сутки может навьюжить сплошную снеговую перемычку поперек пути.
Лютовали такие снежные бури весь конец февраля. На занесенные перегоны приходил снегоочиститель. Не раз в эти дни постукивал он и на 377 километре, и на соседних участках — выручая сбившихся с ног путевых обходчиков. Но, освобождая пути от перемычек и заносов, он нередко заваливал кюветы. И расчищая их, Петр и Марина так выбивались из сил, что в это авральное время им было не до прежних затяжных бесед и встреч.
В марте и вовсе началась настоящая страда для путевых обходчиков с пропуском талых вод: опять не разгибая спины, не считаясь со временем, приходилось хитроумными снеговыми запрудами отводить бурные потоки от насыпи, снова и снова пробивать и очищать по всему участку подмерзающие от крепеньких «утренничков» кюветы… Надо было думать и о первых весенних дождях и тоже загодя принимать десятки предупредительных мер: в одном месте подправить обочины, в другом верхний балласт, в третьем укрепить дерновку — чтоб не размывали быстро оттаявшего полотна губительные ливни, не вызвали оползней насыпи…
А когда половодье схлынуло и обнажились, дымясь на солнцепеке, подсыхающие бугры — и поездные бригады, и путевые обходчики наконец вздохнули посвободнее.
Скоро установилось первое устойчивое тепло: все слабее давали о себе знать уже надоевшие «утреннички», не мерзли ноги и поздними вечерами. С каждым днем ощутимее прогревался воздух, быстро «отходила», высвобождаясь из ледового плена, земля — заметно оттаивая даже в низинках.
Теперь Петр и Марина, как и осенью, старались провести вдвоем каждую свободную минуту, опять простаивали часами. И опять, как и поздней осенью, зачастили у них споры, стычки и ссоры, когда Петр переходил, на ее взгляд, черту дозволенного.
