Сочинять жизнь я начал давно. Помню свое первое и непонятное тогда ликование, когда я сумел изменить строчку одной из самых популярных в то время песен: «...броневики, тачанки!» Никаких броневиков, однако, поблизости не было, зато казанский наш двор был окружен двухэтажными дровяниками.
«Дровяники, тачанки!» — в ослепительно-снежное мгновение воскликнул я и захохотал (в четыре года)... «Слушай, папа!.. Дровяники, тачанки!» — ликующе выкрикнул я. — «Да, да... здорово!» — рассеянно кивнул отец. «Слушай, мама, что я сочинил: «Дровяники, тачанки!» «Дровяники?» — недоуменно проговорила мама. — «Но при чем тут дровяники?» «Но вот же они!» — я показал. «Ну и что?» Дровяники хмуро окружали двор, не понимая своего счастья — что они попали, наконец, в искусство! «Слушай, бабушка... Дровяники, тачанки!»
Никто не понимал моего ликования — да и сам я навряд ли понимал тогда, что ликую из-за того, что нашел себе счастливое занятие на всю жизнь!
И потом во мне все яснее проступал этот способ жизни, я чувствовал, что таким путем — «дровяники вместо броневиков» — можно жить, что жизнью можно управлять по своему воображению, можно складывать ее так, как любо тебе!
Это упоение собственным всемогуществом гораздо острее того, что испытывают диктаторы, императоры — они банальны, повторяют друг друга — а ты неповторим!
Помню одну из первых родившихся картин — и ощущение ликования, всемогущества!
Я уже рассказывал, с каким азартом, побеждая тьму, мы лазали по подвалам — и с не меньшей энергией нас преследовал дворник Стрекалов — седой, краснолицый старик, в неизменном треухе, независимо от погоды. Как благодарить мне теперь его, что появился он в моей жизни — первый персонаж?!
А какая шикарная фамилия — Стрекалов, уже одна она — целый рассказ! Мы убегали — он, гулко топоча в темноте, нас догонял, он загонял нас в тупик, шел, расставив руки и ноги, мы, ликуя, проскальзывали мимо. Стрекалов, уже казалось, не выходил из подвала, не видел белого света неделями — и все для того, чтобы поймать нас и покарать. Я вдруг представил себе, как он сидит на чем-то в кромешной тьме, даже не зная на чем он сидит (а откуда знать-то, раз ничего не видно?), тоска одолевает его, он даже не знает — день сейчас или ночь — и откуда это можно узнать? Где-то, непонятно где, щелкают капли.
Стрекалов вздыхает. «Покушать хоть, что ли?» — думает он. Нащупывает у себя на коленях сверток, который сам себе по-холостяцки собрал, отправляясь на охоту, берет заскорузлой рукой гладкое, округлое, тяжеленькое яйцо, и взяв его, как бы клювиком в птичьей головке-руке, клюет им наобум в темноте, с целью разбить скорлупу, но ни во что не попадает — кругом пустота. Стрекалов делает несколько быстрых шагов в сторону, снова бьет и снова — лишь пустота. Утирая рукавом кожуха испарину, Стрекалов делает еще несколько нервных шагов, «клюет» рукой — и снова ни во что не попадает. Снова бьет — мимо, бьет — мимо! Внезапный хохот, прорезавший относительную тишину класса, лишь усугубил мою репутацию ненормального, но посторонняя реакция была неважна.
...Потом, уже темной душной ночью зловещая вспышка охватила все небо и докатился грохот, — и такая же мгновенная вспышка в мозгу: это Стрекалов, ошалев от одиночества, схватил с коленей берданку и выпалил! Хохот среди ночи приводит в ужас моих домашних: что там творится с ним?!.. Почему-то плакать ночью считается почти нормальным, а вот смеяться нельзя!
Азарт уже неудержимо тащил меня.
