Мы приседаем над поблескивающим золотым ручейком. Ныряют темные плотные жучки, в воде видны мохнато обросшие грязью палки. Я с отчаянием выдергиваю одну, она медленно идет под водой, оставляя оседающий шлейф.
— Наутилус! — мрачно говорю я.
Дочь поднимает голову, долго смотрит на меня.
— Намутилус! — торжествующе произносит она.
Я радостно вскидываюсь, смотрю на нее. Она хитро улыбается. Ну, все! Она умеет словом изменить жизнь! Теперь все в порядке! Мы поднимаемся и идем.
— Интересно, вспомнят нас добром наши потомки за то, чем мы сейчас занимаемся? — от усталости тяжелые мысли нашли на меня. Я стоял в почти пустой деревне на берегу Ладоги, и на меня дул резкий, словно враждебный, ветер, треплющий пачку листовок в моей руке. — Ну, ладно! Раз уж я забрался в такую глушь — то надо хотя бы сделать то, ради чего я заехал сюда!
Я сделал несколько нелегких шагов навстречу прямо-таки озверевшему ветру и вышел на самый берег — правда, самой воды за бешено раскачивающейся белесой осокой было не видно, но Ладога достаточно заявляла о себе и будучи невидимой — ревом и свистом!
— Ну... куда? — я огляделся по сторонам. На берегу не было ничего, кроме вертикально врытого в почву бревна, ставшего почти белым от постоянного ветра и солнца. Я еще некоторое время вглядывался в невысокий этот столб, испуганно соображая, не является ли он остатком креста... но нет — никаких следов перекладины я не заметил. Просто — столб.
Я вынул из сумки тюбик клея, щедро изрыгнул его на листовку, потом прилепил ее к столбу... тщательно приткнул отставший было уголок... Вот так. Я посмотрел некоторое время на свою работу, потом повернулся и пошел. Все! Одну листовку я прилепил на автобусной станции, вторую — на доске кинотеатра, третью — у почты, четвертую — у правления, пятую — здесь, на берегу. Достаточно — я исполнил свой долг!
Но все равно я несколько раз оборачивался назад, на бледную фотографию моего друга, страдальчески морщившегося от ветра на столбе, — друга, согласившегося выставить свою кандидатуру на выборах против превосходящих сил реакции... да — одиноко будет ему... на кого я оставил его тут?
Когда я обернулся в пятый или шестой раз, я увидел, что листовку читает взлохмаченный парень, в глубоко вырезанной майке-тельняшке, в черных брюках, заправленных в сапоги.
— Ну — значит, не зря я мучился, добирался сюда, — с облегчением подумал я, — все-таки кто-то читает!
— Эй!.. Профсоюсс! — вдруг донесся до меня вместе с ветром шипяще-свистящий окрик.
«Профсоюсс»?.. Это, что ли, меня? Но при чем — профсоюз? — я ускорил шаг.
Когда я глянул в следующий раз, парень, сильно раскачиваясь, шел за мной.
— Стой, профсоюсс! — зловеще выкрикнул он.
— Но почему — «профсоюз»? — думал я, не ускоряя, но и не замедляя шага. — А! — понял наконец я: в тексте написано ведь, что друг мой является преподавателем Высшей школы профсоюзного движения — отсюда и «профсоюсс»... Ясно — этот слегка кривоногий парень за что-то ненавидит профсоюз — да, в общем-то, и можно понять, за что! — но при чем тут, спрашивается, мой друг, и тем более при чем тут я, вовсе ни с какого бока к профсоюзу не причастный!
— Эй! Профсоюсс!
Ну что он затвердил, как попка?! Потеряв терпение, я остановился и резко повернулся к нему. Он остановился почти вплотную. Взгляд у него был яростный, но какой-то размытый.
— Ну — что надо?
— Эй! Профсоюсс! — он кричал и вблизи. — Ты куда рыбу дел?!
— Какую еще рыбу? — проговорил я.
Он кивнул головой в сторону Ладоги.
Я отмахнулся (я-то тут при чем?!), повернулся и пошел.
