Несколько дней там проходят в тишине — тут у нас что-то происходит, но я открытыми глазами не вижу этого... все — там! И вдруг день, наверное, на пятый, до меня доносится таинственный шелест с той стороны. Я возбужденно вскакиваю... да хорош же сын (брат, муж, отец!), который слышит только там, а здесь ничего не слышит! Но как проникает этот шелест и что означает он? Даже отчаянный вопль я еле услышал сквозь стену, скорее угадал. Что же за странный, астральный шелест? Я мечусь по квартире. Наконец, подбегаю к окну, выглядываю, и вижу картину, именно своей необъяснимостью поражающую меня: все высокое пространство ее окна перетянуто тонкими веревочками, и на них, почти беззвучно шелестя, сушатся тускло мерцающие, с перламутровым отливом, целлофановые пакеты, их непонятно много... что за странные флаги скорби она вывесила, что за обычай? И в то же время я чую, что именно такими и должны быть флаги смерти — еле видимыми и чуть слышными.
Ну и что? — в отчаянии соображаю я. — А мне-то зачем эти флаги? Мне-то что с них? Ведь никому на свете не объяснишь этого волнения! Даже, думаю, она сама не видит этих флагов, не чувствует их! Принесла из больницы пакеты от передач, повесила... грустно, конечно... а как уж они там шелестят... кого это волнует? Одного меня!
И особенно невыносимо — на этом все обрывается: пошелестев, флаги исчезают без какого-либо смысла и завершения, а соседка уже, как ни в чем ни бывало, ходит по двору, толкуя с тетками. А я остался с этим шелестом, словно деревенский дурачок над своим хозяйством: косточка, щепочка, тряпочка... Куда это?
Я смутно понимал, что это как бы первая строчка стиха. Вторая, в рифму, наверное, появится когда-нибудь... но когда? А пока — одни первые строки — дикие, странные. Какие-то блуждания по пустырям, по кладбищам. Испуг в душе: я понимаю, что это надо тщательно скрывать — родителей это огорчит (что за сын?), ровесников — наведет на издевательства. Ходи один, а главное — потом надо собрать все силы и вернуться как бы нормальным, слушать свой, как бы спокойный, голос, рассказывающий о делах.
А пока — иду. Какая-то гниль под ногами, а деревья, наоборот, сухие, светло-серые. Вот подул ветер, и они гулко застучали верхушками. Какие жуткие места — причем, в центре города — причем, их больше, чем нормальных — только они не замечаются, специально не замечаются, выталкиваются разумом, чтобы не сойти с ума... почему же я с утра до вечера шатаюсь по ним?.. Вот показалось какое-то строение — большой скворечник, стоящий на земле. Такая уборная? В центре города? Ничего непонятно!
Наконец я выбираюсь на какую-то улицу из странных двухэтажных домов — вроде, совсем близко, но никогда здесь не был, даже не представлял! Что-то здесь странное... Да то же самое, что и во всей нашей жизни — только уже сумасшедший может не сойти с ума, думая о ней! Бензиновая радужная пленка над бездонной чернотой... страшно в нее вступать, только дуракам кажется, что все просто! А за бездной этой — что? А за следующей бездной?
Наконец, я как-то спохватываюсь: нельзя, наверное, с таким видом ходить по улице, пугать народ?.. Вот — я спокойно захожу в парикмахерскую! Все очень просто — успокаиваю я свою дрожь — вышел из дома, пришел в парикмахерскую — чего дрожать? А почему в эту парикмахерскую, а не в мою обычную? А почему бы и нет?!
Я с некоторым даже вызовом снимаю пальто, сам вешаю на крюк, независимо вхожу.
— Коля! — как-то удивительно громко прокричала молодая женщина, выходя вслед за сыном к большому мутному зеркалу. — Как хорошо тебя подстригли!
Его подстригли действительно отлично. Он стоял и мрачно разглядывал себя. На боку его поблескивала маленькая кобура,
— Пройдите! — гулко крикнул мастер из зала.
Я вошел, зажмурясь от яркого синеватого света, сел в кресло. Усадив меня, мастер ушел, почему-то очень надолго. Год прошел? Или век? Я сидел, оцепенев, смотрел. Уборщица, стуча палкой, выметала волосы из-под кресел и намела большую пеструю клумбу. И вдруг мне заложило уши. Я вдруг почувствовал, что смотрю на все это то ли с очень далекого расстояния, то ли из очень далекого времени. У меня уже было несколько таких картин...
...Да, жизнь загадочна и страшна, но — слегка подчиняема словам. Мостик из слов, сцепленных над хаосом — единственное наше спасение. Все говорят — и спасаются этим.
«Ветер налетел на кучу и, обогатившись мусором, понесся дальше».
«Дым летел прямо вдоль земли, и вдруг деловито свернул за угол».
И мир не страшен уже, ты — его хозяин. Ты вынимаешь в троллейбусе записнуху, чтоб записать неожиданную мысль, и тусклые лампочки под потолком вдруг загораются ярче... Спасибо! Как хорошо жить в уюте — и как страшно за тех, кто не умеет его словами организовать!
Я иду со своей трехлетней дочкой по парку, смотрю. Похоже — жизнь действительно становится все хуже. Был ли я в ее возрасте так подавлен, угрюм? Неужели, главное в жизни — ощущения, слова — исчезло, развеялось навсегда?
