Боже, чем он занят? Повсюду в мире столько освободительных движений, надежд, борьбы за счастье человечества. А он, чем он занят? Он пытается создать жалкую атмосферу страсти, пытается мучить несчастную, чтобы вызвать в ней интерес к жизни. Да, ей с ним скучно. Но тогда, в «Ритце», в их первый вечер, ей вовсе не было скучно. Да, она сходила с ума от счастья тогда, в «Ритце». А кто свел ее с ума? Некто по имени Солаль, которого она не знала. А теперь он был некто, кого она знала, который, вполне как муж, чихал сегодня после соития, и она, о, ужас, услышала это чихание в наступившей тишине. О да, она уже была заранее готова изменить ему с тем Солалем первого вечера в «Ритце», с тем, кто не чихает, с поэтическим любовником.
Солаль наставил рога Солалю, прошептал он, и потянул за свою курчавую гриву справа и слева, чтобы изобразить рожки, и приветствовал рогоносца в зеркале, пока она дрожала от страха, опустив глаза. Ну да, она обманывала его с ним же, поскольку осмелилась полюбить его в первый же вечер. Она изменяла нынешнему знакомцу с тем незнакомцем! Первому же встречному, некоему Солалю, который не был на самом деле настоящим Солалем, она поцеловала руку! И за что? За все, что он презирал, за звериные инстинкты, те же, что были в доисторическом лесу! И в первый же вечер, в Колоньи, она согласилась склеить свой рот со ртом незнакомца! О, бесстыдница! О, все бесстыдницы, любящие мужчин! Изумительные, такие тонкие, они любили мужчин, со всей очевидностью любили мужчин, хвастунов и грубиянов, поросших шерстью! Невероятно, но они принимали их сексуальность, жаждали ее, упивались ею! Невероятно, но факт! И никого это не возмущает!
Он повернулся к ней, и его поразило чистое, невинное выражение ее лица с опущенными ресницами. Чиста, невзирая на все, эта целовальщица с незнакомцем из «Ритца», с каким-то невесть откуда взявшимся евреем. В любовном томлении переплетающаяся языком с незнакомцем! Ох, они сводят его с ума, он не может их понять, они сводят его с ума, эти Мадонны, внезапно превращающиеся в вакханок! Такие благородные речи, пока они одеты. И вдруг, в ночном бреду, слова, которые убили бы на месте бедняжку Соломона!
— Послушай, дорогой, я не могу больше здесь оставаться, давай сделаем что-нибудь, хотя бы спустимся вниз.
Его как ножом пронзило горе. Эти нежные слова прозвучали как смертный приговор. Не могу здесь оставаться, давай сделаем что — нибудь! Значит, быть вместе — это ничего не делать. Но что им сделать? Ладно, он будет продолжать.
— Вернемся к нашему человеку-обрубку, или, как его еще называют, самовару. Я вновь ставлю вопрос, который вовсе не абсурден. — Он говорил медленно, смакуя каждое слово. — Скоротечная гангрена первого уровня, которая вынудит врачей отрезать мне руки и ноги, и даже ляжки, короче, сделать из меня человека-обрубка, к тому же, гноящегося и вонючего, такова уж гангрена, — нежно улыбнулся он, со всей полнотой счастья. — Такое вполне может случиться, бывают подобные болезни. Ну и вот, если я стану обрубочком, зловонным неподвижным свертком, будете ли вы любить меня так же поэтически, со всеми ариями Керубино и Бранденбургскими концертами, и будете ли целовать меня так же возвышенно и проникновенно? Отвечайте?
— Хватит, хватит, — взмолилась она. — Хватит, я больше не могу, я так устала. Говори что хочешь, я не буду отвечать.
— Секретарь, — сказал он, — запишите, что обвиняемая еще раз уклонилась от ответа! По правде говоря, дорогая, вы как-нибудь разобрались бы с моим маленьким тошнотворным обрубком, придумали бы, что моя душа уже не такая, что она стала другой, гораздо хуже, и что вы не любите меня больше, совершенно не любите! Однако это несправедливо. Разве я виноват в этой гадкой гангрене? Бедная маленькая вонючка, сверточек без рук, без ног, но при этом не лишенный основного символа мужественности, на ваше несчастье, и это вызывает у вас отвращение, ох, бедный я, бедный, лежу на столике такой весь квадратный, с несчастным лицом, и достаточно удара кулака, чтобы уронить меня на пол, и я даже не смогу сам забраться обратно! Да ладно, боже мой, зачем меня обрубать, даже если у меня выпадут несколько зубов, этого будет достаточно, чтобы ваша душа больше не довольствовалась моей душой.
Он потер руки, улыбнулся, удовлетворенный тем, какую ему удалось сыграть с ней шутку. Отличная идея, завтра у парикмахера он побреется наголо, а затем у дантиста вырвет все зубы! Можно себе представить ее выражение лица, когда он заявится веселым рабом с широкой беззубой улыбкой! Во имя истины, игра стоит свеч!
— Любимый, хватит. Зачем вы хотите все разрушить? — (Он безнадежно усмехнулся. И эта тоже антисемитка.) — Любимый, — умоляет она. — (Ох, да хватит этого любимого, этим любимым мог быть кто угодно!) — Любимый, достаточно. Лучше давайте поговорим о вашем детстве, о вашем любимом дядюшке. Какой он? Опишите мне его.
— Очень уродливый, — отрезал он. — Ничего не поделаешь.
