Как же им всем нужна эта внешняя красота! Как-то недавно она сказала «ваши прекрасные глаза». Он что, теперь должен ревновать к своим собственным глазам? Ваши прекрасные глаза означает: дорогой, когда со временем они станут тусклыми и гноящимися, все будет кончено! Он встал.
— Да, ангелоподобные предательницы, внезапно они понимают с тоской и грустью, что больше не любят. А это паучий удар! Паучихи знают этот удар! Дорогой обрубочек, говорят они бедному тюку на столике, зачем лгать, если я тебя больше не люблю? Пусть мои уста, как и моя душа, останутся чистыми, чтобы их не пачкало оскорбительное издевательство над прекрасным воспоминанием о пережитом счастье! — (Она закусила губу, сдерживая горький безумный смех: она представила себе поэтессу, обращающуюся с речью к человеку-обрубку.) — Но кто знает, — продолжал он нежным, мелодичным голосом, — может, вы по — прежнему будете любить меня, хоть я и стану обрубком, но это, между прочим, будет еще хуже. Потому что вы будете героиней, посвятившей себя своему обрубку, героиней, которая старается не слишком глубоко дышать возле обрубка, ибо он воняет, которая моет его и переносит с места на место, которая любовно кладет его на специальное сиденье, героиней, такой святой, улыбающейся. Но на самом деле он вам надоел до ужаса, этот обрубок! И несмотря на ваше героическое сознание, ваше преисполненное здравого смысла подсознание, надеется, что он сдохнет, этот бесполезный куб, что с ним будет покончено! Вот так, дорогая подруга, вот так!
Уверенный в своей правоте, высокий, в длинном красном халате, он вызывающе скрестил руки, ожидая ответной реплики, которую он развеет в пух и прах. Но она молчала, понурив голову. Тогда он опустил руки, заговорил ласково и сладко, как доктор с больным:
— Есть еще одна проблема, которую мы не обсудили вчера вечером. Я хотел бы позволить себе представить ее на твое усмотрение.
— Ох, нет, пожалуйста, хватит! Посмотри на меня, я люблю тебя, ты это знаешь. Тогда зачем меня мучить, скажи, зачем меня мучить? Любимый, поцелуй меня.
Поцеловать ее, да, и крепко прижать к себе, он внезапно захотел это сделать, ужасно захотел. Но после поцелуев и объятий по-прежнему будет музыка снизу против их домино на двоих. Нежность — не всепоглощающее занятие, объятия не могут тягаться с аплодисментами, последовавшими после завершения танго, когда его вновь заиграли на бис для счастливцев. Значит, надо продолжать.
— Проблема — это твоя чувственность.
Кивнув утвердительно головой, он взглянул на нее. Конечно, последнее время в Агае она была чувственна разве что теоретически, она старалась быть чувственной, не замечая того, что ее чувства угасают. Но в Женеве, когда он был новым для нее, совсем новеньким, она была жутко чувственна! Значит, она способна быть такой с каждым новым незнакомцем! Какие поцелуи она дарила ему в Женеве, вертя языком, как бешеная улитка!
Не сводя с нее глаз, он представил ее в одну из их первых ночей, стонущую, рычащую, осмелевшую в словах и жестах, всем телом осмелевшую. И даже иногда здесь, в Агае. После недавней ссоры, когда он сказал, что больше так не будет и попросил прощения, она устроила ему такое губное светопреставление — как в прежние времена. Да, ссора сделает из него нового Солаля — на час или два. Вывод ясен, прошептал он и бросил на нее безумный взгляд. Она облизала губы. Не спорить, не отвечать, пусть говорит.
