Любовь & Война полностью

Алекс взял себя в руки. Он понял, что был недалек от того, чтобы перейти черту. Какими бы ни были причины назначения Жима, Алекс знал, что его друг никогда не стал бы рисковать жизнью одного из своих офицеров просто для того, чтобы дать ему возможность прославиться, не говоря уже о том, чтобы ради этого ставить под угрозу жизни сотен солдат и шанс закончить войну.

– Приношу свои извинения, если мои слова прозвучали так, словно я в этом сомневаюсь, – сказал он напряженным голосом. – Тем не менее должен поставить вас в известность, что именно об этом подумают мои люди. – Он сделал глубокий вдох и заговорил прежде, чем его успели перебить Лафайет или два других генерала. – Я провел три недели в дороге с этими людьми, – горячо говорил он, повернувшись к генералу Вашингтону. – Я шел рядом с ними, ел рядом с ними, спал рядом с ними. Я узнал имена их жен и детей, братьев и сестер, матерей и отцов. Они узнали о том, как эта страна приняла меня и дала шанс на лучшую жизнь, несмотря на то что у меня не было ни имени, ни состояния.

Эти люди знают, что я иду в бой, потому что верю в Соединенные Штаты Америки. В то, что здесь шанс есть и у рожденных в этой стране, и у тех, кто подвергался гонениям в других частях света, у тех, кто считает Новый Мир местом, где можно начать все сначала и стать лучше, несмотря на звания и титулы. И вот за это, господа генералы, мои люди готовы сражаться. Не только за свою свободу, но и за свою страну, за то, что она может дать им, и их детям, и детям их детей. Они не смогут разделить это с внезапно появившимся французом, к тому же с тем, кого они никогда не видели, но могут разделить это со мной. И, может быть, именно это чувство сопричастности станет тем, что сыграет решающую роль во время атаки.

Генерал Вашингтон выслушал пламенную речь Алекса с привычно бесстрастным, непроницаемым выражением лица. Воцарилось молчание. А затем он произнес:

– Я выслушал доводы обеих сторон и считаю, что здравое зерно есть в каждом. Мне потребуется ночь, чтобы обдумать их, и утром я сообщу вам свое решение.

Алекс понимал, что Вашингтон просто тянет время. Конечно, генерал не любил торопиться, но здесь не над чем было раздумывать. Ему нужно было лишь выбрать, кого поддержать – Лафайета, человека одного с ним статуса, или собственного преданного подчиненного.

– Со всем моим уважением, генерал, я хотел бы получить ответ сейчас, – максимально вежливо, но довольно настойчиво заявил Алекс.

Вашингтон моргнул. В исполнении столь сдержанного человека это могло быть расценено как судорожный вдох. Затем, Алекс мог поклясться, легкая улыбка скользнула по губам генерала.

– Что ж, полковник. Вы можете командовать атакой.

У Алекса рот приоткрылся от удивления. Несмотря на то, что верил в каждое сказанное слово, он особо не надеялся, что они произведут должный эффект. Вашингтон был ярким представителем своего класса, и его щедрость редко распространялась на простых людей. Он признавал таланты и умения человека, но только до той степени, до которой они были полезны ему. С учетом того, что все прочие условия равны – а Алекс ничуть не сомневался, что Жима рядом с Лафайетом учился ничуть не менее упорно, чем сам Алекс рядом с Вашингтоном, – он должен был встать на сторону господ, а не простых людей.

– Вы это заслужили, полковник Гамильтон, – добавил Вашингтон. – Тем, что сделали для меня и своих людей. Я верю, что вы приведете их и всю Континентальную армию к победе. – Он замолк, но тут же добавил с намеком на улыбку: – Ваше умение добиваться от меня быстрых и решительных действий помогло вам выиграть в этом споре.

– Благодарю, Ваше превосходительство, – произнес Алекс, едва к нему вернулся голос. Затем повернулся к Лафайету. – Мои соболезнования майору Жима.

Лафайет пожал плечами, но в глазах мелькнула смешинка.

– Что ж, всегда найдется другая война.

Особняк Скайлеров

Олбани, штат Нью-Йорк

Сентябрь 1781 года

– Элиза! – выдохнула Пегги, стоило сестре ворваться в дом. – Слава Господу, ты здесь! Пришел мамин срок!

Лицо Пегги приобрело пепельный оттенок и в то же время было расцвечено лихорадочным румянцем, а волосы растрепались. Элиза не могла припомнить другого случая, когда лицо сестры имело столь странную расцветку, с тех пор, как Пегги впервые открыла для себя пудру. Каким-то образом вид выбитой из колеи сестры помог ей успокоиться, и она утешающе похлопала Пегги по руке.

– Лью сказал, Дот уже вызвали.

– Да-да. Она говорит, что мама не послушала ее и не предупредила о том, что у нее начались первые схватки. И теперь все почти уже началось, – сказала Пегги, утирая пот со лба.

– И что же Дот велела нам делать? – спросила Элиза. – Нужно ли нам позвать доктора ван Рутена?

Пегги скорчила гримаску.

– Дот сказала, не надо, она справляется.

Элиза не была полностью в этом уверена. На мгновение ее накрыла паника.

– Да? Что-то еще?

– Дот говорит, что хотела бы чашечку шоколада.

Элиза непонимающе захлопала глазами.

– Шоколада? Для мамы?