Когда он сражался под командованием генерала Вашингтона под Монмутом, то ринулся в битву, как простой солдат, вместо того чтобы, как настоящий офицер, отдавать приказы, стоя в отдалении. Тем самым он последовал примеру Вашингтона, но, в отличие от генерала, продолжал сражаться, даже когда враг стал отступать. Рискуя жизнью снова и снова, он догонял бегущих солдат, пока, в конце концов, его лошадь не подстрелили, и он едва не оказался погребенным под тушей мертвого животного.
И вот он чувствовал, как знакомая жажда битвы растет в нем сейчас. Пару часов назад они с отрядом закончили копать передовую траншею позиций американцев – каторжная работа, которая заняла у четырех с лишним сотен солдат целый день. Отряд Алекса состоял из людей, имеющих инженерные навыки, необходимые в подготовке к сражению: подрывников, которые могли быстро расчистить путь через лес и кустарник, рудокопов, умевших копать отличные траншеи.
Немыслимо было узнать, что затевают британцы за забором двадцати футов в вышину, но пока пушечные ядра над заостренными бревнами не летали. Алекс схватил лопату и присоединился к своим людям, отчасти для укрепления «духа товарищества» (он не мог произносить это слово, не скривившись при воспоминании о попытке Лафайета отнять у него командование отрядом), отчасти потому что терпеть не мог бездеятельное ожидание.
Работа была изматывающей, но она не мешала мыслям хаотично мелькать в голове, и, как только траншея была закончена, он провел своих людей в издевательском танце вне пределов досягаемости британских ружей, чтобы подразнить врага. Барабанщики стучали по натянутым шкурам, трубачи дули в трубы, а измотанные солдаты, танцуя, прокладывали путь назад, в лагерь и прочь от усталости.
Ему нужно было отвлечь их от того, что надвигалось, отвлечь от ожидания смерти. Около десяти минут они скакали, как на сельских танцах, смеясь, стуча сапогами, гикая, как сумасшедшие, сбежавшие из лечебницы, и пусть сейчас они казались самыми недисциплинированными солдатами из всех, что когда-либо носили форму, теперь в их душах на смену тревоге пришло спокойствие. Они расселись кучками по три-четыре человека, жуя вяленое мясо или грызя сухари и с братским согласием передавая фляжки. И хотя они казались расслабленными, в глазах их была настороженность. Они, похоже, были готовы кинуться в атаку в любое мгновение.
Когда Алекс вернулся в траншею, он увидел, что его уже поджидает хмурый Лоуренс. Присутствие Лоуренса не стало сюрпризом. Алекс сам просил, чтобы друга приписали к его полку как одного из трех командиров батальона. Однако Лоуренс где-то задержался, и сейчас Алекс увидел его в первый раз за целый день.
– Лоуренс! – воскликнул он. Он протянул другу руку, но тот ее проигнорировал.
– Ты совсем ума лишился? – резко спросил Лоуренс.
Алекс замер. Затем выпрямился и, как мог, разгладил незастегнутый мундир на плечах.
– Прошу прощения, полковник Лоуренс? – произнес он самым высокомерным тоном, который смог изобразить в своем запыхавшемся состоянии. – Вы хотели о чем-то меня спросить?
– Вы совсем ума лишились? – повторил Лоуренс, прежде чем бросить насмешливое
Лоуренс кинул злобный взгляд на солдат, спрыгивающих в траншею после издевательского танца, и Алекс понял, что тот имел в виду.
– Так ты об этой вакханалии?
– Именно так. Скачете, как койоты с подпаленными хвостами, прямо на виду у врагов.
– Уверяю тебя, что мои люди были далеко вне пределов досягаемости британцев, и если бы они начали палить из пушек, мы бы…
– К черту британцев! – перебил его Лоуренс. – Ты хочешь лишиться командования прежде, чем успеешь хоть раз повести солдат в бой?
Алекс удивленно распахнул глаза. Только теперь он понял, как глупо, должно быть, его действия выглядели со стороны. Но он также понимал, что это был правильный поступок. Его люди устали и, хоть ни за что бы в этом не признались, были напуганы. Штурмовать палисад высотой двадцать футов всего лишь со штыками, топорами и лестницами было затеей рискованной, как сама война, и кому-то из них, определенно, предстояло погибнуть.
Лоуренс склонился ближе. Его лицо смягчилось, словно он прочитал мысли Алекса, пронесшиеся сейчас в голове.
– Послушай меня, сэр, – заговорил он. – Я служил в пехоте и тоже вел ее в атаку. Я знаю, какие чувства переполняют сейчас твоих ребят. Это судьбоносная ночь. Если мы победим сейчас, то однозначно подарим свободу и независимость всем тринадцати штатам – не колониям, а штатам – и нации, которую они составляют. Но чтобы достичь этого, твоим людям понадобится выдающийся и сдержанный лейтенант-полковник Александр Гамильтон, а не горячий, бесстрашный, смею заметить, порой до безрассудства, парень, который с юношества сам пробивал себе дорогу в этом мире.
Одна часть Алекса признавала, что друг говорит мудрые вещи, но вот другая все еще злилась на публичную отповедь – к тому же за правильный поступок, как бы это ни выглядело со стороны.
– Не могу не отметить, что этот парень неплохо справлялся, – ответил Алекс, но уже намного мягче.
