Руки Анжелики замерли, словно ее поймали за чем-то весьма неподобающим. Повернувшись, Элиза заметила, как посерело лицо сестры и вместе с тем, огнем вспыхнули щеки. Она снова перевела взгляд на руки Анжелики и подумала, что они словно слегка зависли над коленями. Точнее, дело было не в этом. Нет, скорее в том, что колени Анжелики каким-то образом стали… толще. Задумавшись об этом, она поняла, что Анжелика в последнее время стала больше есть, прося добавочную порцию бекона за завтраком (что ж, за это трудно ее винить) и, что более странно, добавочную порцию побегов папоротника на ужин. Анжелика всегда ненавидела папоротник – утверждала, что он горчит, как испорченный уксус. А теперь взялась жадно поглощать его. Было похоже на то, что ею движет… нестерпимая тяга.
Странная мысль посетила Элизу. Она снова посмотрела на руки Анжелики, пляшущие над пополневшими коленями. И все же она не могла решиться произнести это слово, даже мысленно. Ведь Анжелика была ее сестрой. Пусть она и была теперь замужем, но не могла же она… Или могла?
Тяжелый вздох донесся с кровати.
– Ох, Элиза, моя милая, милая, наивная девочка. Ты еще не поняла, что скоро станешь тетушкой?
Элиза нервно засмеялась.
– Вы хотели сказать сестрой, матушка?
– Я рожаю, дорогая моя. Я не при смерти, я в здравом уме и твердой памяти. Я хотела сказать тетушкой.
– Тетушкой? – глуповато повторила Элиза.
– Ох, да ради бога! – воскликнула Дот с другого конца кровати. – Раскрой глаза, девочка. Твоя сестра беременна.
Элиза повернулась к Анжелике, которая смотрела на нее широко раскрытыми глазами со смесью страха и ликования на лице. Она кивнула в ответ на не заданный Элизой вопрос, а затем сестры радостно обнялись, и взрывы смеха заполнили и без того битком набитую комнату. Обнимая сестру и чувствуя, как мягкий животик Анжелики прижимается к ее собственному, она ощущала, как тают все аргументы против рождения детей, которые она приводила себе по дороге домой. Она поняла, что она тоже хочет стать матерью. Увеличить семью Гамильтонов вместе с Алексом. Теперь она надеялась, что и ее вскоре коснется это благословение.
Дот подняла глаза и встретилась взглядом с миссис Скайлер.
– Должна признаться, я побывала в разных родильных комнатах, в том числе и в весьма необычных. Но эта даст фору любой из них.
Миссис Скайлер лукаво улыбнулась своей повитухе.
– Ты же знаешь сестер Скайлер, – сказала она. – Нет настолько трогательного момента, в котором они бы не нашли, над чем посмеяться. Да что там, поспорить могу, что и новорожденная появится на свет с улыбкой!
Алекс не спеша шел мимо рядов солдат, кивая одному, пожимая руку другому. Солнце садилось за его спиной, золотя лица его людей последними лучами, но всякий раз, как он приближался к одному из них, его тень гасила золотое сияние, погружая очередного солдата в темноту. Алекс изо всех сил старался не думать, что это плохой знак.
– Вы хотели, чтобы было что рассказать сыновьям, Энрайт, – обратился он к одному. – Обещаю, сегодня вы получите огромный запас историй!
– Рядовой Карсон! Вы, что, едите суп в такое время? Будем надеяться, что он не вытечет через дырку от пули через пару часов!
– Нет, капрал Фромм, мы
Люди – его люди – смотрели на него с ехидцей и вместе с тем с решимостью на лицах, с напускным оживлением солдат, притворяющихся, что не боятся смерти, которая, вполне вероятно, ждет их уже через час или два. Их лица были черны от грязи, которую Алекс в шутку не велел им смывать.
– Никогда не видел более белокожих ребят! Две недели под солнцем, а ваши щеки бледнее рыбьего брюха! Чуточка грязи поможет вам спрятать лица от британцев, когда взойдет луна!
Как и его солдаты, Алекс взял беззаботный, почти шутливый тон. Однако, в отличие от них, он ничуть не притворялся. Хоть он и знал, что ему предстоит провести исключительно опасное дело и что некоторые из его ребят, а возможно, и он сам, могут быть убиты, но не чувствовал страха. Он обещал Элизе, что вернется к ней, и собирался сдержать обещание. Как бы далеко от нее он ни был, она всегда царила в его мыслях и сердце.
Да, он действительно стремился командовать полком, потому что это укрепило бы его репутацию и поспособствовало дальнейшей карьере, особенно если он решил бы сделать политическую деятельность не просто увлечением или гимнастикой для ума. Но вот в чем он не готов был признаться даже самому себе, так это в том, что он
