Любовь & Война полностью

– Но ведь так и должно быть, правда? – шутливо заметила Анжелика. – Представь себе, что вышло бы, если бы она уменьшалась? Это было бы очень странно. И могу добавить, что и ты не носишь ребенка, ты просто держишь его на руках и можешь передать няне в любой момент. А я ношу и, признаться честно, с каждым днем начинаю все больше и больше восхищаться нашей мамой, которая делала это так часто, что трудно сосчитать, и при том никогда не показывала, насколько это неудобно. По ощущениям, словно Дот затянула меня в самый узкий корсет, а теперь пытается втиснуть дыню между ним и моими ребрами.

– В мое время, – сказала миссис Скайлер, – женщина не говорила о своем состоянии. Это было…

– Неподобающе? – поддразнила ее Пегги. – Или всего лишь банально?

– Вульгарно, скажем так, – продолжила миссис Скайлер серьезным тоном – настолько серьезным, что, по мнению Элизы, все это больше походило на представление. – Но что я могу знать? Я всего лишь старуха шести с четырьмя десятками лет.

– Вот если вы не перестанете говорить «шести и четырех десятков», словно явились прямиком с бала у королевы Елизаветы, люди действительно решат, что вы – старуха.

– Ну, а как мне, по-твоему, говорить? «Сорок шесть?» – Миссис Скайлер содрогнулась. – А что дальше? Гулять по городу без чепца? – Она приподняла подол платья, пока тот не поднялся выше края ее летних туфель, приоткрывая несколько дюймов светлых панталон. – Демонстрировать лодыжки? О, знаю, почему бы мне просто не получить профессию? Возможно, я возьмусь изучать право, как полковник Гамильтон у Элизы, или стану торговцем, как мистер Черч у Анжелики, или, нет, знаю, почему бы просто не провозгласить себя главой, как мистер ван Ренсселер у Пегги! – Миссис Скайлер раздраженно хмыкнула. – Все вы, девушки, с вашими новомодными идеями! Всегда думаете, что все нужно исправить, хотя старый порядок работал из века в век.

– А работал ли? – заметила Элиза. – Я имею в виду, если старый порядок был так хорош, зачем мы сражаемся на этой войне? Почему бы просто не позволить какому-то заокеанскому королю облагать нас неподъемными налогами и забирать у нас большую часть денег лишь потому, что ему посчастливилось быть сыном того, кому посчастливилось быть сыном того, кому посчастливилось быть сыном того…

– Да, пожалуй, все мы поняли, к чему ты ведешь, – перебила дочь миссис Скайлер. – Но этот вопрос из тех, что задают мужчины, и отвечать на него следует мужчинам. Задача женщины – хранить домашний очаг, чтобы у мужчины всегда была безопасная гавань в этом постоянно меняющемся мире.

– Ах, Кэтрин ван Ренсселер Скайлер! – воскликнула Анжелика. – Я бы никогда не подумала, что вы можете отвести такую… такую скромную роль, и не только всем женщинам, а в первую очередь себе! Вы – одна из самых сильных духом, независимых и талантливых женщин из всех, что я знаю. В пяти долгих годах этой войны было больше тех месяцев, когда папы не было рядом, и вы самостоятельно управляли поместьем, взваливая на себя его обязанности в дополнение к своим собственным. И, смею заметить, получая от хозяйства прибыль намного выше, чем когда-либо удавалось папе!

– Стыдись! – сказала миссис Скайлер, но Элизе показалось, что в голосе матери прозвучала тщательно замаскированная гордость. – Я делала все это лишь потому, что таков был мой долг. В этом не было ничего особенного.

– Может, в этом и не было «ничего особенного», – вмешалась Элиза. – Но если все так, разве это не доказывает, что женщины способны делать всё, что делают мужчины? Скажу больше, это в них нет ничего особенного!

– Всё? – издевательски уточнила миссис Скайлер. – А ты встала бы за плуг, чтобы вспахать поля? Взяла бы ружье и отправилась бы убивать врагов?

– По-моему, в первом случае всю работу делает лошадь, а во втором – пуля. И ни то, ни другое не является демонстрацией мужской силы и величия.

После этих слов женщины замолкли, и их мысли захватила осада, которая началась в пятистах милях южнее, в Йорктауне, Вирджиния. Прошло больше недели с тех пор, как Элиза в последний раз получала весточку от Алекса, и отсутствие новостей сводило ее с ума. К настоящему моменту весь ее гнев испарился, и даже страх превратился в тупую, непрекращающуюся боль. Но это вовсе не значило, что она не думала о нем по сто раз на дню. Напомнить о нем могла случайно попавшаяся на глаза лента, которой он завязывал волосы, или один из его старых сюртуков, висящий в глубине гардероба, или даже его пустеющий стул за обедом.

Но она всегда старалась думать о супруге поменьше, чтобы не начать представлять, что может с ним происходить прямо сейчас. Или о том, к примеру, значит ли его молчание, что осада перешла в битву, или что битва уже закончена? Возможно ли, что Алекс пал…

«Нет!» – прикрикнула она на себя, обрывая череду пугающих мыслей.