Тем временем через неделю или две после того, как Алекс заполучил своего первого клиента, однажды днем Элиза стояла посреди столовой, придирчиво изучая серебряные сервировочные блюда, выставленные в шкафу из орехового дерева. Сотейник на четырех ногах со сложной откидной крышкой – достаточно большой для четырех цыплят, двух гусей или индейки – занял центр полки, расположенной на уровне глаз, с обеих сторон окруженный четырехрожковыми канделябрами производства самого Пола Ревира. На полке под ним огромный овальный поднос стоял на боку, закрепленный на резной подставке из слоновой кости, для того чтобы было лучше видно причудливо выгравированную на дне картину, на которой были изображены «Угодья» во всем своем блеске и замечательной детальности, вплоть до оконных панелей и раствора между кирпичами.
С одной стороны от подноса стояло блюдо для тортов на ножке, а другая была занята супницей среднего размера, которая, будучи такой же круглой, как и блюдо, имела четыре ножки и поэтому нарушала симметричность расстановки. Была еще пара больших фарфоровых сервировочных блюд, изготовленных на знаменитой фарфоровой фабрике Боу, но Элиза скептически относилась к смешиванию серебра и фарфора, к тому же рисунок темно-бордового цвета на фарфоре был хорошо виден только в ярком солнечном свете – не самое подходящее освещение для званого ужина. Не то чтобы она планировала устроить званый ужин, конечно.
За последний месяц Алекс столько времени провел в конторе, что запланировать подобное мероприятие было весьма сложно. Им не удавалось даже поужинать вдвоем, поскольку он частенько возвращался домой слишком поздно. А она слишком много времени проводила в одиночестве, отсюда десятиминутное созерцание этого пестрого собрания фарфора и серебра. Когда они жили в «Угодьях» и Алекс отправлялся на работу или на войну, рядом с ней оставалась ее семья. Но здесь, в Нью-Йорке, она была сама по себе, а количество комбинаций расстановки блюд было ограниченным.
Элиза пребывала в уверенности, что, стоит им обзавестись собственным домом, они станут проводить больше времени вместе, но, поскольку Алекс был поглощен работой, выходило совсем наоборот. В первый раз за всю свою жизнь она страдала от одиночества. Без сестер постарше, все время поддразнивающих ее, без малышей, бегающих вокруг, без ворчащей матушки ее жизнь казалась теперь пустой. Она понимала, что Алекс так много работает ради них – ради их будущего, – но ей ужасно хотелось, чтобы он хоть иногда приходил домой пораньше. Он уже отдал первые годы их брака войне, а теперь, похоже, собирался отдать следующие работе.
Она воспрянула духом при мысли, что хоть рядом с ней и нет ее семьи, но они могли бы завести в Нью-Йорке друзей. Алекс с восторгом отнесся к идее званого ужина, припомнив проходившие в узком кругу, но от этого не менее оживленные собрания в доме Роберта Ливингстона сразу после его приезда в Соединенные Штаты, а также многочисленные приемы в «Угодьях». «Хотя твоей матери, похоже, больше по душе балы, а не званые ужины», – пошутил он.
В общем, Элиза хотела, чтобы, если (а точнее, когда) они начнут принимать гостей, дом выглядел великолепно, вот потому-то сейчас она разглядывала выставку в шкафу и раздумывала, не пойти ли на радикальные изменения, убрав все серебро и заменив его расписным фарфором. Ее родители подарили им множество разномастных предметов посуды, каждый из которых был хорош по-своему. К тому же они с Алексом со времени своего прибытия в Нью-Йорк тоже успели приобрести несколько довольно любопытных вещей, включая пресловутый сервиз королевского Дерби, который был куплен в день прощания с генералом Вашингтоном. Ни один из них не сочетался с остальными, но вместе они могли произвести впечатление коллекции, копившейся долгое время, а не скопления остатков, чем, по сути, и являлись. Это будет немного богемно и, весьма вероятно, эксцентрично, но, в конце концов, они с Алексом были молоды и не обязаны были украшать столовую, как пара помешанных на традициях стариков.
– Стоит попробовать, – произнесла она вслух, хотя в доме не было никого, кто мог бы ее услышать. На самом деле, в последнее время дом все чаще казался пустым, несмотря на бодрящее присутствие Ровены и Симона. Согласие Алекса взяться за дело миссис Чайлдресс привело к нему еще дюжину клиентов, и все бывшие лоялисты, у которых отняли их собственность. Он принял всех, но большую часть времени уделял делу Чайлдресс, поскольку считал, что именно в данном случае наиболее высока вероятность получить компенсацию для истца, тем самым создав прецедент для последующих дел. Элиза не до конца понимала все юридические тонкости дела, но, встретив как-то раз миссис Чайлдресс в конторе мужа, сразу обратила внимание на то, что та легко может расположить к себе присяжных. Утонченная, независимая, красноречивая, эта женщина была привлекательна даже в поношенном вдовьем наряде.
