– Нужно быть воистину простодушным, чтобы придать слову «барвинок» не совсем приличный смысл.
Элиза сидела и размышляла о том, что совсем недавно она решила быть полезной, а не служить украшением, и все же сидит и позирует для портрета. Но ведь она все равно помогает, не так ли? В некотором роде обеспечивает этого человека работой? И делает то, о чем попросил ее муж?
Пару минут спустя Эрл резким движением оторвался от мольберта и развернул его к Элизе. Свет от четырех свечей падал прямо на мольберт, и все же Элизе потребовалась пара мгновений, чтобы разобраться в хитросплетениях черных линий, исчертивших желтоватый пергамент. Казалось невозможным, чтобы кто-то смог ухватить сходство так быстро, причем всего несколькими росчерками. Затем она резко вздохнула.
На листе она увидела себя. Свою фигуру – линию спины, разворот плеч, скромно сжатые колени, прикрытые юбками, складки шелкового платья и тяжелого шерстяного пальто. Это было потрясающе. Всего несколькими резкими штрихами и плавными линиями ему удалось передать рисунок кружева, украшавшего декольте. А незаметными на первый взгляд тенями он придал муаровый блеск ткани платья. Но еще более впечатляющим было то, как он смог изобразить тело под тканью. При одном взгляде на это Элиза покраснела еще отчаяннее.
Трем старшим сестрам Скайлер (Пегги, конечно, в меньшей степени) неплохо удавалось передать то, что называлось «силуэт», то есть изобразить линии складок на юбках, но, глядя на них, нельзя было представить, что эти юбки кто-то надел на себя. Они выглядели так, словно под ними был воздух или солома. А вот набросок Эрла каким-то чудом отражал и напряжение в сжатых ногах Элизы, и стеснение в груди от попыток сдержать дыхание или хотя бы не делать излишне глубоких вдохов.
Ее так захватило разглядывание мастерски изображенной фигуры, что она почти не заметила своего лица. А затем обнаружила, что смотрит прямо в свои глаза. Видит в них любопытство, и удивление, и даже тени собственных мыслей. Было похоже на то, что она краем глаза поймала собственное отражение в зеркале, до того как успела придать лицу какое-нибудь выражение. Элиза вспыхнула, подумав о себе в таком ключе, но ведь картину рисовала не она.
Она внезапно ощутила на себе взгляд и, подняв глаза, заметила, что Эрл смотрит на нее с выражением одновременно гордым и выжидающим, словно знает, что получил превосходный результат, но хочет увидеть реакцию Элизы. Он словно прикидывал, какую власть над ней ему дает его новое знание.
Но Элиза была настолько поглощена наброском, что смогла сказать лишь:
– О, мистер Эрл! Это потрясающе.
– Ха! – воскликнул Эрл, ухватил край листа, резко сдернув его с мольберта и открыв чистый лист. – Все не так. На вашем лице такое выражение, словно вы только что закрыли псалтирь, а должно быть такое, словно вы читали о кораблекрушении, о великой битве, о том, как Ромео сжимает спящую Джульетту в объятиях, считая ее погибшей. Мы начнем сначала! Но сперва…
Он сунул руку в карман пальто и вытащил переданную Алексом фляжку. Сделав большой глоток, он удовлетворенно вздохнул.
«В следующий раз, похоже, придется взять фляжку побольше», – подумала Элиза.
– Здесь становится прохладно, – заявил он, затем вытер со лба пару несколько капель пота и снова взялся за кисть.
После месяца, проведенного Гамильтонами, образно говоря, в изоляции, общество наконец-то их заметило. Элиза ставила их новоприобретенную популярность в заслугу Пегги – «она провела в городе всего один день и уже завела больше знакомств, чем мы» – хотя, по правде сказать, Пегги была всего лишь посредником, а обществу их представила Элен Резерфорд.
Через неделю после импровизированного званого ужина в доме Гамильтонов на Уолл-стрит Резерфорды прислали ответное приглашение на «скромный обед» в их городском доме на Ганновер-сквер. Облицованный камнем особняк был вдвое шире, чем дом Гамильтонов, намного длиннее и на этаж выше, с роскошным внутренним убранством под стать его значительным размерам. Полы в холле были каменными, а не деревянными, а вот в гостиных их покрывали желтоватые сосновые доски не менее фута в ширину, окаймленные затейливой мозаикой из дуба, ореха и липы. Роспись на потолочных кессонах не уступала по замысловатости мандалам Индустана. Стенные панели эбенового дерева были темными, словно деготь, но при этом отливали естественным блеском, из-за чего Джон и Элен приняли дерзкое решение просто покрыть их лаком, вместо того чтобы покрасить в один из модных пастельных тонов – бледно-голубой, золотистый или пепельно-розовый.
