Были здесь и Шермионы, Лоуренсы, Райнлендеры и Уоттсы, а также Абрахам де Пейстер, чей предок-тезка пожертвовал городу землю, на которой теперь стояла мэрия (и дом Гамильтонов, кстати), и, само собой, несколько неизбежных ван Ренсселеров и Ливингстонов, которые все были связаны родственными связями друг с другом, как, впрочем, и все остальные, сидящие за двадцатипятифутовым столом Резерфордов, установленным в галерее. Здесь был даже Петер Стёйвесант, прапраправнук последнего генерал-губернатора голландских владений, известных как Новые Нидерланды, которому было не меньше восьмидесяти лет. Как и его тезка, он произносил свое имя через «е», говорил по-английски с голландским акцентом и, самое странное, тоже ходил с деревянной ногой из полированного ореха, от стука которой трясся фарфор в буфетах, когда он проходил через изысканные гостиные Резерфордов. И хотя он всегда вел себя с безупречной вежливостью, все равно складывалось впечатление, что он считает всех присутствующих рангом ниже себя. («Если бы кровь присутствующих была хоть немного голубее, – шепнула Элиза Алексу во время их головокружительной экскурсии, – мы могли бы использовать ее вместо краски для мундиров Континентальной армии!»)
Но из всех гостей за столом больше всего Алексу импонировали Джон и Сара Джей – хотя для Алекса она так и осталась Сарой Ливингстон, старшей дочерью Уильяма Ливингстона, губернатора Нью-Джерси и человека, который способствовал переезду Алекса из Невиса в северные колонии. Будучи подростком, Алекс был увлечен сначала ею, а потом и ее сестрой Китти, но с тех пор прошли годы, в его сердце воцарилась Элиза, потеснив всех прочих, и теперь он считал сестер Ливингстон почти родственницами, сестрами, которых у него никогда не было. Его весьма порадовало то, что Сара сумела так удачно выйти замуж. Джеи, возможно, и не сравнились бы в родовитости с ван Ренсселерами или Скайлерами – семья Джона была из купцов-гугенотов, бежавших из Франции от преследований католиков около столетия назад, – но в Новом Свете необязательно было иметь титул, чтобы попасть в высшее общество.
Золото и серебро, полученное от торговли, блестело не меньше, чем унаследованное, и к тому же говорило о трудолюбии и предприимчивости семьи, в отличие от принадлежности к аристократии, что говорило лишь о слепой удаче. Джон был на десять лет старше Алекса и тоже имел адвокатскую практику. «Еще один, и можно будет организовать свой клуб бокса», – шутливо заметил он, в ответ на что Сара воскликнула: «Адвокаты? Бокс?» и расхохоталась. Джон учился с прославленным Бенджамином Киссамом, как и Линдли Мюррей, а также, как и Алекс с Говернером Моррисом, был выпускником Королевского колледжа. Алексу было приятно услышать от Джона, что их альма-матер, закрытая на время британской оккупации, снова планирует начать работу этой весной, но теперь будет носить имя Колумбийский колледж.
Но больше всего его привлекала в Джоне твердая уверенность старшего коллеги в необходимости срочного создания единого правительства, которое объединит все тринадцать штатов и будет руководствоваться общим сводом законов – «Конституцией, если хотите», – который будет гарантировать, что каждый гражданин, будь он жителем любой из Каролин, Нью-Хэмпшира, Вирджинии или Мэна, будет пользоваться равными правами и нести равную ответственность, как и любой другой американец.
– Местная гордость – это хорошо, – заявил Джон Джей. – У каждого штата, как и у каждой страны, есть свои особенности. Но будь мы нью-йоркцами или нью-джерсцами…
– Джерсийцами, – поправил его Джон Резерфорд.
– …будь мы нью-йоркцами или нью-джерсийцами, мы все американцы, и это навсегда. У Вирджинии есть табак, у Каролины – хлопок, у Мериленда – крабы, у Массачусетса – ужасные зимы, – в ответ на это замечание последовал взрыв смеха, – но у всех нас есть еще и американский дух, дух свободы действия и непоколебимого благочестия. Мы судим нашего соседа не по его фамилии или происхождению, а по тому, что он достиг своим умом и своими руками.
– Молю, скажите мне, – вступила Элен, – по каким критериям вы будете судить о вашей соседке? По покрою платья или по фигуре под ним?
Джон покраснел, как и еще несколько мужчин, а вот женщины за столом обменялись понимающими взглядами.
– Вы, определенно, не станете утверждать, что женщине не идет на пользу красота? – спросил Джон, когда снова смог говорить.
– Я бы сказала, что зачастую она – помеха, – ответила Элен, – и столь же спорный критерий для оценки женской состоятельности, как и фамилия у мужчины.
Ответом на эти слова стали очередной взрыв смеха, на этот раз женского, и покрасневшие лица мужчин. Затем Алекс с удивлением услышал, как заговорила Элиза.
– Я думаю, что ни одна из сидящих за этим столом не станет с вами спорить, но также уверена, что говорить такое вслух смеет только очень красивая женщина.
