Преобладали состоятельные землевладельцы, как лорд Стразерн и Цедрик Инграм. Они были одеты в разного цвета сатиновые или бархатные дублеты и широкие, по последней моде, кюлоты с пышными бантами и розочками у колен. Тонкие сорочки виднелись сквозь разрезы на широких рукавах дублетов, а головы украшали дорогие фетровые шляпы, дополненные такими же дорогими страусовыми завитыми перьями, элегантно спускающимися на плечи вместе с длинными блестящими локонами.
Здесь были и преуспевающие, вроде кузнеца, ремесленники и купцы. Их одежда не отличалась такой изысканностью, как у джентльменов, была более приглушенных тонов, но выражение их лиц оставалось столь же серьезным. Ведь решался вопрос о восстании, а это дело нелегкое.
Изучая их лица, Филипп пришел к выводу, что все они хоть и несколько нервозны, но совершенно уверены в предстоящем успехе своего дела. Все это само по себе пугало бы того, кто поддерживал противоположную сторону.
Если бы организация роялистов ограничивалась каким-то одним общественным классом, например, состоятельными землевладельцами или купцами, успех намечаемого ими переворота был бы сомнительным, но люди, собравшиеся здесь, представляли самые влиятельные круги британской жизни, и раз они объединились против республиканского режима, значит правительство Кромвеля обречено.
Собравшиеся заволновались, и лорд Стразерн тут же заметил сэра Филиппа; направившись к нему, на ходу что-то бросил Томасу. Филипп почувствовал, как бешено заколотилось сердце, что бывало с ним перед каждой битвой, и как все блуждающие мысли сразу выскочили из головы и уступили место самой важной – как теперь выжить.
В этот момент вошел Цедрик Инграм, что несколько отвлекло внимание лорда Стразерна, вынужденного обратиться к нему с приветствием. Все еще взволнованный, Филипп оценивал, с какой холодностью Томас кивнул Цедрику. Филиппу показалось это любопытным, так как приветствие вряд ли можно было назвать вежливым. Очевидно, Томас Лайтон не любил Цедрика Инграма. Филипп хотел бы знать – почему. Но и эта мысль оставила его, потому что лорд Стразерн уже приближался к нему.
– Хочу познакомить вас с сыном, – радостно сказал Стразерн и повел за собой Филиппа.
Вблизи Томас Лайтон еще сильнее напоминал Алису. Только нос отличался горбинкой, но, как и у Алисы, казался будто выточенным. И каштановые волосы были чуть темнее, чем у нее, но такие же пышные и вьющиеся. А живые голубые глаза светились особой проницательностью.
– Томас, хочу представить тебя нашему новому соседу сэру Филиппу Гамильтону.
Поклон Томаса оказался таким же сдержанным, как во время приветствия Цедрика Инграма.
Филипп ответил более любезно, с насмешливым и слегка удивленным выражением лица. Ни тени сомнения и тревоги, которые он испытывал, не отразилось в нем, но Филипп знал, что его притворство может быть разоблачено в любой момент. Из того, что сейчас скажет лорд Стразерн, он поймет, насколько возможно избежать ожидаемой конфронтации.
Его надежды разбились вдребезги после слов, сказанных лордом Стразерном:
– Сэр Филипп недавно унаследовал Эйнсли Мейнор от Ричарда Гамильтона. До этого он был в ссылке. Может быть, ты знаешь его?
Вопрос содержал косвенный намек, так как лорд Стразерн был не менее проницателен, чем его отпрыск. Он напряженно наблюдал за знакомством, и было очевидно, что Томас в этот момент не узнал Филиппа.
Взгляд голубых глаз Томаса стал более холодным, оценивающим, и впился в Филиппа, смело встретившего и отразившего его легким движением темных бровей. Когда Томас заговорил, Филипп почувствовал облегчение, которое постарался скрыть, так как оно могло его выдать.
– Мне кажется, нас уже знакомили, но я боюсь, не могу припомнить подробностей нашей встречи. Как вам удалось, сэр Филипп, вернуться и унаследовать собственность вашего отца?
– Моего дяди, – спокойно поправил Филипп. Томас склонил голову, признавая допущенную ошибку. – И мне удалось вернуться, потому что мой брат имел влияние в правительстве лорда протектора. Он помог, чтобы с меня сняли запрещение.
– Вам повезло, что у вас такой великодушный брат, – холодно сказал Томас. – Ведь вы были высланы, и он мог, ничего не предпринимая, унаследовать все сам.
Филипп пожал плечами, оставаясь с непроницаемым лицом, что всегда так раздражало Осборна. Филипп подумал, почему такой вопрос ему не задавали раньше.
– Война закончена, – сдержанно проговорил он, – и семейные связи начинают говорить громче политических.
При этих словах с лица Томаса частично сошло враждебное выражение. Он угрюмо кивнул:
– Англия, действительно, кажется в более выгодном положении по сравнению с колониями.
– Да, – мягко сказал Филипп, – когда мы взрослеем, узы, которыми мы связаны с детства, становятся крепче – с нашей семьей, с землей, со страной…
В ярко-голубых глазах Томаса мелькнуло изумление:
– Вы клоните к тому, что пришло время реставрации монархии?
– А разве не этот вопрос собрались мы обсуждать сегодня? – отпарировал Филипп, не желая компрометировать себя откровенной ложью.
