– Самый опасный миг для мужчины, – сказал он, высунув из ворота голову, – когда он натягивает рубашку. Это все равно что лезть головой в мешок. Вот почему я люблю американские рубашки. Их надеваешь как пиджак.
Конни все стояла и смотрела на него. Затем он натянул короткие кальсоны и застегнул на животе.
– Поглядите на Джейн! – воскликнул он. – Осыпана цветами! А кто будет осыпать ее цветами через год? Я или кто другой? «Прощай, мой колокольчик, и помни обо мне!» Терпеть не могу эту песню. Напоминает мне начало войны.
Он сел и стал натягивать носки. Конни все еще не двинулась с места. Он положил ладонь ей на бедро.
– Милая маленькая леди Джейн! – сказал он. – Может, в Венеции ты встретишь мужчину, который украсит тебя жасмином и гранатовым цветом! Бедная маленькая леди Джейн.
– Не говори глупости, – сказала Конни. – Ты говоришь это, чтобы сделать мне больно.
Он опустил голову. Потом сказал на своем диалекте:
– Может, и так… Ну да ладно. Сказано – и забыто. А ты давай одевайся и ступай в свои хоромы, богатые да просторные. Вышел срок сэру Джону и маленькой Джейн. Надевайте свой пеньюар, леди Чаттерли! А то ведь, поди, без пеньюара-то в одних цветочках не сразу и признают. Вот я сейчас возьму и раздену тебя, бесхвостая трясогузка.
Он вынул колокольчики из влажных еще волос, поцеловал их, убрал ветку с грудей и поцеловал груди. Незабудок, однако, не тронул:
– Пусть они тут и останутся. Вот ты и опять голая, ласонька моя, леди Джейн. А теперь одевайся, тебе пора поспешать отсюда. Не то леди Чаттерли опоздает к ужину. И будет ей, моей голубушке, хорошая взбучка.
Конни всегда терялась, когда он переходил на свой диалект. Она молча оделась и заспешила домой, чувствуя, что провинилась.
Он пошел проводить ее до верховой тропы. По дороге заглянул к фазанятам; вид у них был довольный, точно никакой грозы не было. Свернули на тропу и нос к носу столкнулись с побледневшей, испуганной миссис Болтон.
– О, ваша милость, – запричитала она, – мы думали, с вами что приключилось.
– Что могло со мной приключиться?
Миссис Болтон посмотрела в лицо мужчины и не узнала его – такой любовью оно светилось. Глаза посмеивались, впрочем он всегда смеялся в неловкую минуту, но была в них и явная приветливость.
– Добрый вечер, миссис Болтон! Я больше не нужен вашей милости? Позвольте мне откланяться. До свидания, ваша милость! До свидания, миссис Болтон!
Егерь козырнул и пошел обратно.
Дома Конни ожидала пытка перекрестного допроса.
Клиффорд выехал из дому часов в пять, вернулся перед самой грозой. Ее милости дома не было. И никто не знал, куда она делась. Миссис Болтон предположила, что она вышла прогуляться в лес. В лес? В такую грозу? Клиффорд взвинтил себя почти до нервического припадка. Вздрагивал при каждой вспышке молнии и белел как полотно от каждого раската грома. Он глядел в окно на потоки проливного дождя с таким ужасом, будто пришел конец света. Нервы у него расходились все сильнее.
Миссис Болтон пыталась успокоить его:
– Ее милость укрылась в сторожке. Не беспокойтесь, с ней ничего не случилось.
– Я не хочу, чтобы она гуляла по лесу в такую грозу. Я вообще не хочу, чтобы она одна уходила в лес! Ее нет уже больше двух часов. Когда она вышла из дому?
– За несколько минут до вашего возвращения.
– Но я не встретил ее в парке. Один бог знает, где она теперь и что с ней случилось.
– Да ничего с ней не случилось. Вот увидите, гроза пройдет, и она явится. Не может же она идти домой по такому дождю.
Но гроза унялась, а ее милость не появилась. Время шло, вспыхнули последние лучи, а ее все не было. Наконец солнце село, сгустились тени, ударил первый гонг, зовущий к обеду.
– Это невыносимо, – бушевал Клиффорд. – Надо послать Филда с Беттсом на поиски.
– Не делайте этого! – воскликнула миссис Болтон. – Они еще подумают – самоубийство или еще что. Пойдут всякие разговоры… Я лучше сама пойду посмотрю, не в сторожке ли она. Я уверена, что найду ее.
После недолгих уговоров Клиффорд отпустил ее. Так вот Конни и встретилась с миссис Болтон, бледной, спотыкающейся, одиноко бредущей по лесу.
– Не сердитесь, что я пошла искать вас, ваша милость. Сэр Клиффорд на грани истерики. Он уверил себя, что вас либо поразила молния, либо убило рухнувшим деревом. И решил послать Филда с Беттсом на поиски вашего тела. Я и подумала: лучше уж мне пойти. А то какой бы поднялся переполох, – говорила, волнуясь, миссис Болтон. Она видела и в лице Конни тот же свет, ту же отрешенность, которые рождает только любовь. И чувствовала, что Конни недовольна ею, даже раздражена.
– Хорошо, – сказала Конни, не прибавив больше ни слова.
Две женщины молча шли по умытому грозой лесу, слушая, как падают тяжелые капли, взрываясь хлопушками. Когда вошли в парк, Конни ускорила шаг, и миссис Болтон, пыхтя, поплелась сзади – она стала заметно тучнеть.
– Как глупо со стороны Клиффорда поднимать такой шум, – наконец сказала Конни в сердцах скорее самой себе, чем миссис Болтон.
