Но он был явно раздосадован появлением почтальона:
– Эти чертовы велосипедисты. Застанут врасплох – глазом не успеешь моргнуть. Надеюсь, он ничего подозрительного не заметил.
– А что тут можно заметить?
– Скорее вставай и одевайся. А я пойду схожу на разведку.
Конни посмотрела, как он идет по проселку с ружьем и собакой. Потом спустилась вниз, умылась; когда он вернулся, она была совсем готова, даже успела сложить в шелковую сумочку кое-какую мелочь.
Он запер дверь, и они пошли, но не проселком, а через лес. Из осторожности.
– Ты не думаешь, что человек годы живет ради одной такой ночи? – сказала ему Конни.
– Но об этих-то годах приходится думать, – резко возразил он.
Они шагали по заросшей травой стежке, он – впереди, она – сзади, храня молчание.
– Но мы ведь будем жить вместе, одной жизнью, правда? – не унималась Конни.
– Будем, – ответил он, не оборачиваясь. – Когда придет срок. А пока ты едешь одна в Венецию или еще куда-то там!
Она шла за ним молча, сердце у нее ныло. Еще несколько минут, и она правда уедет. Наконец он остановился.
– Я сверну сюда, – сказал он, махнув рукой вправо, – а ты подожди здесь.
Конни бросилась к нему, обняла за шею и прижалась всем телом.
– Ты не разлюбишь меня? – прошептала она. – Мне было так хорошо этой ночью. Пожалуйста, побереги для меня свою нежность.
Он поцеловал ее, прижал на миг. Вздохнул, снова поцеловал:
– Пойду посмотрю, подъехал ли автомобиль.
Он пошел прямо через заросли папоротника и ежевики, оставляя за собой в траве след. Минуты через две-три он вернулся.
– Машины еще нет, – сказал он. – А на дороге я заметил телегу булочника.
Вид у него был озабоченный и даже чуть встревоженный.
– Тихо!
Они ясно услышали гудок автомобиля, едущего по мосту.
Она двинулась через папоротники по его следу, чувствуя в душе похоронную тоску, и скоро подошла к высокой зеленой изгороди из тесно растущих падубов. Егерь немного отстал.
– Иди сюда! Здесь можно пройти, – сказал он, показывая на узкий проем в кустарнике.
Конни посмотрела на него глазами, полными слез. Он поцеловал ее и подтолкнул вперед. Она продралась через кустарник, ничего не видя перед собой, потом перескочила через забор, оступилась, попав ногой в небольшую канавку, и вышла на проселок. Хильда как раз в эту минуту раздраженно выходила из машины.
– Ах, ты уже здесь, – сказала она. – А где он?
– Остался там.
Садясь в машину со своей маленькой сумочкой, Конни обливалась слезами. Хильда протянула ей автомобильный шлем с очками.
– Надевай, – сказала она.
Конни надела шлем, натянула длинное дорожное пальто и села – очкастое, марсианское, неузнаваемое существо. Хильда с суровым, деловым видом включила газ, и машина покатила. Подпрыгивая на неровностях, выехали на дорогу – и прощай, Рагби. Констанция обернулась, но дорога была пуста. Вперед! Вперед! Слезы катились по ее щекам не переставая. Расставание произошло так внезапно, так наспех. Страшнее, чем смерть.
– Слава богу, ты на какое-то время оторвешься от него, – сказала Хильда, сворачивая в объезд Кросс-Хилла.
– Понимаешь, Хильда, – начала Конни разговор после обеда, когда они подъезжали к Лондону, – ты никогда не знала ни настоящей нежности, ни настоящей страсти; а если бы ты когда-нибудь испытала это, ты бы сейчас рассуждала иначе.
– Ради всего святого, перестань хвастаться своим эротическим опытом, – ответила Хильда. – Я еще ни разу не встречала мужчину, который был бы способен на близкую дружбу с женщиной, был бы способен безраздельно отдать ей всего себя. Меня не прельщает их эгоистическая нежность и похоть. Я никогда не соглашусь быть для них игрушкой в постели, их chair а plaisir[34]. Я хотела полной близости и не получила ее.
Конни задумалась над словами сестры. Полная близость. По-видимому, это значит – полная откровенность с твоей стороны и полная откровенность со стороны мужчины. Но ведь это такая скука. И все эти убийственные копания друг в друге. Какая-то болезнь.
– Мне кажется, ты слишком рассудочна в отношениях с мужчинами, – сказала она сестре.
– Возможно, зато натура у меня не рабская, – возразила Хильда.
– А может, в каком-то смысле и рабская. Ты – раба собственного представления о себе.
После этой неслыханной дерзости Хильда какое-то время вела машину молча. Что стала себе позволять эта паршивка Конни!
– По крайней мере, я раба своего представления о себе, а не мужниной прислуги, – мстительно сказала она. Ее раздражение вылилось в откровенную грубость.
– Ты несправедлива, – тихо ответила Конни. Прежде она всегда и во всем подчинялась старшей сестре. И вот теперь, хотя душа у нее исходила слезами, в ней росло радостное чувство освобождения. Да, для нее начиналась новая жизнь, в которой не будет места этому проклятию – женскому тиранству. Как все-таки злы и несносны бывают женщины!
Констанция рада была пожить с отцом. Она всегда была его любимицей. Они с Хильдой остановились в маленькой гостинице недалеко от Пэлл-Мэлл. Сэр Малькольм – в своем клубе. Но вечером он вывез их в оперу, и они прекрасно провели время.
