– Сидите, чего встали-то! Коли приглянулось – сидите. Мы здесь тоже не лыком шиты, приличие понимаем, – сказал Меллорс, сохраняя полнейшее самообладание.
Он взял стакан и налил Хильде первой.
– А уж сигарет, извиняйте, нету, – продолжал он. – Не держим, да, чай, у вас и свои есть. Я‑то сам не смолю. Что-нибудь покушать? – обратился он к Конни. – А то я мигом. Ты ведь до еды охотница. – Он говорил на языке простонародья с невозмутимостью хозяина харчевни.
– А что у тебя есть? – спросила Конни.
– Вареный окорок, сыр, маринованные каштаны – что глянется.
– Ладно, поем немного, – согласилась Конни. – А ты, Хильда?
Хильда пристально поглядела на него.
– Почему вы говорите на этом солдатском жаргоне? – мягко спросила она.
– Это не солдатский, это здешний, сельский.
И он усмехнулся ей своей слабой, отрешенной усмешкой.
– Все равно, пусть сельский. Зачем это вам? Вы ведь сначала говорили на чистом литературном языке.
– А почему бы и нет, раз мне такая блажь пришла. А уж вы не препятствуйте, если можете.
– Звучит неестественно, – заметила Хильда.
– Кому как. Здесь, в Тивершолле, звучит неестественно ваш говор.
И он опять взглянул на нее со странной, нарочитой отчужденностью, как будто хотел сказать: «А вам, собственно, какое до меня дело?»
И с этим потопал на кухню за едой.
Сестры сидели, не проронив ни слова. Он вернулся еще с одной тарелкой, ножом и вилкой:
– Если вас не покоробит, я, пожалуй, сниму куртку. Привычка, знаете ли.
Он снял куртку, повесил на крючок и сел за стол в одной рубашке из тонкой цвета сливок фланели.
– Начинайте! Особого приглашения не будет, – сказал он, нарезал хлеб и замер без движения.
Хильда почувствовала в нем, как когда-то Конни, покойную, отрешенную силу. Она видела его узкие, чувственные, легкие руки, расслабленно лежащие на столе, и сказала себе: нет, он не простолюдин, отнюдь, он ломает комедию.
– И все же, – сказала она, беря кусок сыра, – с нами вы могли бы говорить на правильном языке, а не на своем диалекте. Это уж точно было бы более естественно.
Он посмотрел на нее и вдруг ощутил – в Хильде сокрыта недюжинная воля.
– Вы так думаете? – перешел он на правильный язык. – Значит, вы полагаете, что наш с вами разговор может быть естественным? Ведь говорить-то мы будем одно, а думать другое. У вас на уме вроде того, что хорошо бы он провалился ко всем чертям к возвращению сестры. И у меня что-нибудь столь же для вас лестное. И это будет естественный разговор?
– Конечно, – ответила Хильда. – Хорошие манеры всегда естественны.
– Так сказать, вторая натура, – рассмеялся он. – Нет, с меня довольно хороших манер. Я чуть от них не спятил.
Хильда была сбита с толку и возмущена. В конце концов, должен же он понимать, что ему оказана честь. А он не только не понимает, но этим кривлянием, высокомерием дает понять, что это им оказана честь. Какая наглость. Бедная Конни! Какая слепота! Ее заманили в капкан!
Ели все трое молча. Хильда нет-нет и бросит на него взгляд: умеет ли он вести себя за столом. И ей пришлось признать: врожденные манеры у егеря куда более изящны, чем ее собственные. К тому же он обладал чисто английской чопорностью и аккуратностью. Да, с ним трудно будет тягаться. Но над ней ему верха не одержать.
– Вы считаете, что игра стоит свеч? – спросила она.
– Какая игра?
– А вот эта, с моей сестрой.
На лице его опять мелькнула ироническая усмешка.
– А вы лучше ее спросите. – И посмотрел на Конни. – Ты ведь, девонька, сюда ходишь по доброй воле? Я ведь, чай, не понуждаю тебя?
Конни поглядела на сестру:
– Прошу тебя, Хильда, не цепляйся к нему.
– А я и не цепляюсь. Но ведь кто-то должен думать о будущем. Жизнь должна идти разумно. Нельзя превращать ее в хаос.
Опять воцарилось молчание.
– Разумно! – нарушил он тишину. – А что это значит? У вас, что ли, она идет разумно? Вы, я слыхал, разводитесь. Это, по-вашему, разумно? Не разум это, а строптивость. Столько-то я понимаю. Ну и чего вы добьетесь? Начнете стареть, строптивость-то и выйдет боком. Только дай волю строптивой женщине, горя не оберешься. Слава те господи, не я ваш муж.
– Кто вам дал право так со мной разговаривать? – возмутилась Хильда.
– А вам кто дал право указывать людям, как жить? Всяк живет по своему разумению.
– Дорогой мой, неужели вы думаете, что я забочусь о вас? – сбавила тон Хильда.
– А то о ком же? Зря лукавите. Я ведь вам без пяти минут родственник.
– До этого еще далеко, смею вас уверить.
– Не за горами, и я вас смею уверить. У меня иное понятие о разумном течении жизни, противоположное вашему. И оно куда лучше. Ваша сестра приходит ко мне за своей долей ласки, и она ее получает. Она была у меня в постели, а вы, с вашим разумением, – нет. Господь миловал. – Помолчав немного, он продолжал: – Если жизнь нежданно-негаданно подносит мне золотое яблочко на серебряном блюдечке, я с благодарностью принимаю его. Эта бабонька может дать мужчине огромное счастье. Не то что вы. А жаль, вы ведь тоже могли бы быть золотым яблочком, а не позлащенным скорпионом. Да не в те руки попали.
Он глядел на нее оценивающе, улыбаясь странной играющей улыбкой.
