– Тогда чего ради он будет брать вину на себя? Какой ему от этого прок?
– Среди мужчин еще остались рыцари. Они готовы бескорыстно прийти на помощь женщине, – сказала Хильда.
– Камешек в мой огород? А кто этот рыцарь?
– Один наш знакомый шотландец. Мы дружим с детства. Он художник.
– Дункан Форбс, – догадался Меллорс: Конни рассказывала ему о нем. – И как же вы думаете организовать доказательства?
– Можно остановиться в одном отеле. Или даже Конни могла бы пожить у него.
– Было бы из-за чего огород городить.
– А что вы предлагаете? – спросила Хильда. – Если ваше имя выплывет, развода вам не видать. А от вашей жены, я слыхала, лучше держаться подальше.
– Все так!
Опять замолчали.
– Мы с Конни могли бы куда-нибудь уехать, – наконец проговорил он.
– Только не с Конни. Клиффорд слишком хорошо известен.
И опять гнетущее молчание.
– Так устроен мир. Если хотите жить вместе, не опасаясь судебного преследования, надо жениться. А чтобы жениться, вы оба должны быть свободны. Так что же вы думаете делать?
После долгого молчания он обратился к Хильде:
– А что вы скажете на этот счет?
– Во‑первых, надо узнать, согласится ли Дункан играть роль третьего лица. Затем Конни должна уговорить Клиффорда дать ей развод. А вы должны тем временем благополучно завершить свой бракоразводный процесс. Сейчас же вам надо держаться друг от друга как можно дальше. Не то все погибнет.
– Безумный мир!
– А вы сами не безумцы? Да вы еще хуже.
– Что может быть хуже?
– Вы – преступники.
– Надеюсь, я еще смогу пару раз поупражнять свой кинжал, – усмехнулся он и, нахмурившись, опять замолчал. – Ладно, – прервал он молчание. – Я согласен на все. Мир – скопище безмозглых идиотов, а уничтожить его невозможно. С каким наслаждением я бы взорвал его ко всем чертям! Но вы правы, в нашем положении надо спасаться любой ценой.
Он посмотрел на Конни, и она прочла в его глазах усталость, униженность, страдание и гнев.
– Девонька моя! Мир готов забросать тебя камнями.
– Это ему не удастся, – сказала Конни. Она более снисходительно относилась к миру.
Выслушав сестер, Дункан настоял на встрече с потрясателем устоев; устроили еще один обед, на этот раз на квартире Дункана. Собрались все четверо. Дункан был коренаст, широкоплеч – этакий молчаливый Гамлет, смуглый, с прямыми черными волосами и фантастическим, чисто кельтским самолюбием. На его полотнах ультрамодерн были только трубки, колбы, спирали, расписанные невообразимыми красками; но в них чувствовалась сила и даже чистота линий и цвета; Меллорсу, однако, они показались жестокими и отталкивающими. Он не решался высказать вслух свое мнение: Дункан был до безрассудства предан своему искусству, он поклонялся творениям своей кисти с пылом религиозного фанатика.
Они стояли перед картинами Дункана в его студии. Дункан не спускал небольших карих глаз с лица гостя. Он ждал, что скажет егерь, – мнение сестер ему было известно.
– Эти холсты – чистейшее смертоубийство, – наконец сказал Меллорс.
Художник меньше всего ожидал от егеря такой оценки.
– Кто же здесь убит? – спросила Хильда.
– Я. Эти картины наповал убивают добрые чувства.
Дункан задохнулся от накатившей ненависти. Он уловил в голосе егеря нотки неприятия и даже презрения. Сам он терпеть не мог разговоры о добрых чувствах. Давно пора выбросить на свалку разъедающие душу сантименты.
Меллорс, высокий, худой, осунувшийся, смотрел на картины, и в глазах его плясало ночным мотыльком обидное безразличие.
– Возможно, они убивают глупость, сентиментальную глупость. – Дункан насмешливо взглянул на егеря.
– Вы так думаете? А мне сдается, все эти трубки, спирали, рифлености – глупы и сентиментальны. Они говорят, по-моему, о жалости художника к самому себе и о его болезненном самолюбии.
Лицо Дункана посерело. Не пристало художнику метать бисер перед невеждой. И он повернул картины к стене.
– Пора, пожалуй, идти в столовую, – сказал он. И гости молча удрученно последовали за ним. После обеда Дункан сказал: – Я согласен выступить в роли отца ребенка. Но при одном условии: я хочу, чтобы Конни мне позировала. Я несколько лет просил ее об этом. И она всегда отказывалась.
Он произнес эти слова с мрачной непреклонностью инквизитора, объявившего auto da fé.
– Значит, вы даете согласие только на определенных условиях?
– Только на одном условии.
Художник постарался вложить в эти слова все свое презрение. Перестарался и получил ответ:
– Возьмите и меня в натурщики для этих сеансов. Для картины «Вулкан и Венера в сетях искусства». Я когда-то был кузнецом, до того как стать егерем.
– Благодарю за любезное предложение. Но, знаете ли, фигура Вулкана меня не вдохновляет.
– Даже рифленая?
Ответа не последовало: Дункан не снизошел.
Обед прошел уныло, художник не замечал присутствия другого мужчины и за все время произнес лишь несколько слов, и то как будто их клещами вытягивали из глубины его заносчивой, мрачной души.
– Тебе он не понравился, но на самом деле он гораздо лучше. Он очень добрый, – говорила Конни, когда они возвращались с обеда.
– Злой, самовлюбленный щенок, помешанный на своих спиралях.
