Она была очень расторопна, но не суетлива: каждое движение плавно и четко. Поначалу Клиффорд терпеть не мог, когда она легкими пальцами едва ощутимо касалась его лица. Но постепенно привык, потом даже понравилось: он все больше и больше находил в этом чувственное удовольствие и просил брить его едва ли не каждый день. Она наклонялась к нему совсем близко, взгляд делался сосредоточенным: хотелось выбрить все чисто и ровно. Мало-помалу, на ощупь, она запомнила каждую ямочку, складочку, родинку на щеках, подбородке, шее у хозяина. Лицо у того было холеное, цветущее и миловидное, сразу ясно – из благородных.
Миссис Болтон тоже не откажешь в миловидности: белое, чуть вытянутое, всегда спокойное лицо, глаза с искоркой, но в них ничего не прочитать.
Так беспредельной мягкостью, почти что любовной лаской, мало-помалу она подчиняла своей воле и Клиффорда, и он постепенно сдавал свои позиции. Она помогала ему буквально во всем, он привык к ней, стеснялся ее меньше, чем собственной жены, доверяясь мягким лакейским манерам, и ей нравилось ухаживать за ним, управлять его телом полностью, помогать в самые интимные минуты. Однажды она сказала Конни:
– Мужчины ровно дети малые, если копнуть поглубже. Уж какие среди пациентов были бедовые мужики с шахт. Но что-нибудь заболит – и они враз становятся как дети, большие дети! В этом все мужчины друг от друга не отличаются.
На первых порах миссис Болтон все ж думала, что в истинном джентльмене вроде сэра Клиффорда есть какое-то отличие. И Клиффорд произвел на нее весьма благоприятное впечатление. Но потом, как она говорила, «копнув поглубже», она поняла, что он такой же, как и все, дитя с телом взрослого. Правда, дитя своеобычное, наделенное изысканными манерами, немалой властью и знаниями в таких областях, какие миссис Болтон и не снились (чем ему и удавалось застращать ее).
Иногда Конни так и подмывало сказать мужу: «Ради бога, не доверяйся ты этой женщине!» А потом она понимала, что в конечном счете ей это не так уж и важно.
Как и прежде, вечерами – до десяти часов – они сидели вместе: разговаривали, читали, разбирали его рукописи. Но работала Конни уже без былой трепетности. Ей прискучила мужнина писанина. Однако она добросовестно перепечатывала его рассказы. Со временем миссис Болтон сможет помогать ему и в этом.
Конни посоветовала ей научиться печатать. Миссис Болтон упрашивать не приходилось, она тут же рьяно взялась за дело. Клиффорд уже иногда диктовал ей письма, а она медленно, зато без ошибок отстукивала на машинке. Трудные слова он терпеливо произносил по буквам, равно и вставки на французском. А миссис Болтон трепетно внимала ему – такую и учить приятно.
Теперь уже, сославшись на головную боль, Конни могла после ужина удалиться к себе.
– Может, миссис Болтон составит тебе компанию, поиграет с тобой в карты, – говорила она Клиффорду.
– Не беспокойся, дорогая. Иди к себе, отдыхай.
Но стоило ей выйти за порог, он звонил в колокольчик, звал миссис Болтон и предлагал сыграть в карты или даже в шахматы. Он и этому научил сиделку. Конни было и забавно, и в то же время неприятно смотреть, как раскрасневшаяся и взволнованная, словно девочка, миссис Болтон неуверенно берется за ферзя или коня и тут же отдергивает руку. Клиффорд улыбался с чуть вызывающим превосходством и говорил:
– Если только поправляете фигуру, надо произнести по-французски: «Жадуб!»
Она испуганно поднимала голову, глаза у нее блестели, и она смущенно и покорно повторяла:
– Жадуб! Поправляю!
Да, он поучал миссис Болтон. И поучал с удовольствием, ибо чувствовал свою силу. А ее это необычайно волновало: ведь шаг за шагом она постигала премудрости дворянской жизни. Ведь, чтобы попасть в высшее общество, кроме денег, нужны и знания. Было отчего разволноваться. И в то же время она старалась стать для Клиффорда незаменимой. Выходило, что и ее искренняя взволнованность обращалась в тонкую и неочевидную лесть.
А перед Конни муж начинал представать в истинном обличье: довольно пошлый, довольно заурядный, бесталанный, пустой сердцем, но полный телом. Уловки Айви Болтон, этой смиренной верховодки, уж слишком очевидны. Но Конни не могла взять в толк, что эта женщина нашла в Клиффорде, почему он приводит ее в трепет? Влюбилась? Нет, совсем не то. Трепетала от общения с благородным господином, дворянином, писателем? Вон книги его рассказов и стихов, вон его фотографии в газетах. Знакомство с таким человеком волновало ее, вызывало странное, почти страстное влечение. А «обучение» пробудило в ней другую страсть, пылкую готовность внимать, – никакая любовная связь такого не пробудит, скорее наоборот: сознание того, что любовная связь невозможна, до сладострастия обострило связь просветительскую, миссис Болтон нестерпимо хотелось разбираться во всем так же, как Клиффорд.
