Она развязала и сняла шарф и, забыв о шляпке, принялась готовить чай. Поджаренные хлебцы, конечно же, превратились в сухари. Надев чехольчик на чайник, чтобы не остывал, она поднялась и взяла стаканчик для фиалок. Бедняжки понурились, тугие стебельки обмякли.
– Они еще оживут! – уверила Конни мужа и поставила перед ним цветы, чтоб он порадовался тонкому аромату.
– «Нежнее Юноновых век», – вспомнилась Клиффорду стихотворная строка.
– Не понимаю, какое может быть сравнение с фиалками! – хмыкнула Конни. – Все поэты-елизаветинцы толстокожи.
Она налила Клиффорду чая.
– А не знаешь, есть ли второй ключ от сторожки, что у Иоаннова колодца, – там фазанов разводят?
– Может, и есть.
– Я случайно набрела на эту сторожку, раньше не доводилось. Как там чудно! Я б не прочь туда иногда заглядывать.
– Меллорс там был?
– Да! Он что-то сколачивал. Только по стуку молотка я и нашла сторожку. Похоже, Меллорсу мое вторжение не понравилось. Когда я спросила о втором ключе, он не очень-то любезно ответил.
– Что именно?
– Да ничего особенного, просто вид был недовольный. А про ключи ничего, дескать, не знает.
– Может, где и лежит у отца в кабинете. Там все ключи. Беттс все наперечет знает. Я попрошу его поискать.
– Уж пожалуйста!
– Значит, Меллорс был нелюбезен?
– Да ну, пустяки! По-моему, ему не по душе, что я всем распоряжаюсь.
– Возможно.
– Но, с другой стороны, какое его дело! Ведь усадьба-то наша, а не его вотчина! И почему б мне не приходить туда, куда хочется?!
– Ты права! – согласился Клиффорд. – Пожалуй, он слишком высоко себя ставит.
– Ты думаешь?
– Определенно. Он считает себя личностью особенной, не как все. Ты знаешь, он не поладил с женой, поступил на военную службу, и, кажется, в пятнадцатом году его отправили в Индию. Одно время он служил кузнецом при кавалерийской части в Египте, все время состоял при лошадях, он в них толк знал. Потом приглянулся какому-то полковнику из Индии, даже чин лейтенанта получил. Да, представили его к офицерскому званию. Потом, кажется, опять в Индию уехал со своим полковником, куда-то к северо-западной границе. Заболел, дали ему пенсию по болезни, но с армией распрощался только в прошлом году. Естественно, трудно человеку, вроде бы чего-то достигшему, вновь к прежнему уровню опускаться. Отсюда всякие оплошности, срывы. Но с работой он справляется. Мне его упрекнуть не в чем. А офицерских замашек я не потерплю.
– Как ему могли дать чин, если он и говорит-то как простой мужик?
– Да нет… Это на него находит. Он умеет говорить, и великолепно – для своего круга, разумеется. Думаю, он решил так: раз жизнь его в чине понизила, он и разговаривать будет под стать низам.
– А почему ты мне раньше о его злоключениях не рассказывал?
– Такие злоключения замучаешься рассказывать. Они весь жизненный уклад ломают. Пожалеет бедняга тысячу раз, что на свет родился.
Конни мысленно согласилась с мужем. Бывают же такие люди, обиженные или обделенные, кто никак не приспособится к жизни, и толку от таких людей никакого.
Соблазнился хорошей погодой и Клиффорд – тоже решил поехать в лес. Дул холодный ветер, но не сильный, с ним не приходилось бороться; солнце, точно сама жизнь, дарило светом и теплом.
– Поразительно, – заметила Конни, – в такой чудный день будто оживаешь. Обычно даже воздух какой-то мертвый. Люди умертвили даже воздух.
– Ты считаешь – люди виноваты? – спросил Клиффорд.
– Да. Их неизбывная скука, недовольство, злоба губят воздух, жизненные силы в нем. Я просто уверена в этом.
– А может, некие атмосферные условия понижают жизненные силы людей?
– Нет, это человек губит мир, – стояла на своем Конни.
– Рубит сук, на котором сидит, – подытожил Клиффорд.
Моторчик в кресле натужно похрипывал. На зарослях лещины повисли золотистые сережки, на солнечных прогалинах раскрылись ветреницы, ликуя и радуясь жизни, – точно память о прошлом, когда так же радоваться жизни могли и люди. Пахли цветы, как яблоневый цвет. Конни собрала Клиффорду букетик.
Он принялся с любопытством перебирать цветы.
– «Покоя непорочная невеста», – процитировал он из Китса. – По-моему, это сравнение больше подходит к цветам, нежели к греческим амфорам.
– Непорочная… порочный – какое ужасное слово! – воскликнула Конни. – Опорочить все на свете могут только люди.
– Ну, как сказать… «Все на свете могут эти, как их… слизняки», – перешел он на детскую дразнилку.
– Да нет, слизняки лишь пожирают все подряд, никакая иная, кроме человека, живность не порочит природу.
Она рассердилась на Клиффорда: вечно он все обращает в пустые слова. Фиалки у него – по Мильтону – «нежнее Юноновых век», ветреницы – по Китсу – «непорочные невесты». Как ненавистны ей слова, они заслоняют жизнь, они-то как раз и порочат все на свете, готовые слова и сочетания высасывают соки из всего живого.
