Конни села на табурет у двери. Как все покойно! По крыше шуршит дождь, на окне – паутина мелких капель, ни ветерка. В сторожке и в лесу тихо. Богатырями высятся деревья, темные в сумеречных тенях, молчаливые, полные жизни. Все вокруг живет!
Скоро ночь, значит, пора уходить. Егерь, видно, избегает ее.
И тут он неожиданно появился на поляне, в черной клеенчатой куртке, какие носят шоферы, блестящей от дождя. Взглянул на сторожку, приветственно поднял руку и круто повернул к клеткам. Молча присел подле них, внимательно оглядел, тщательно запер на ночь. И только потом подошел к Конни. Она все сидела на табурете у порога. Он остановился у крыльца.
– Значит, пришли! – по-местному тягуче проговорил он.
– Пришла! – Она посмотрела ему в лицо. – А вы что-то припоздали.
– Да уж… – И он отвел взгляд в сторону леса. Она медленно встала, отодвинула табурет и спросила:
– А вы хотели прийти?
Он пытливо посмотрел на нее:
– А что люди подумают? Дескать, чего это она наладилась сюда по вечерам?
– Кто что подумает? – Конни растерянно уставилась на егеря. – Я ж вам сказала, что приду. А больше никто не знает.
– Значит, скоро узнают. И что тогда?
Она снова растерялась и ответила не сразу:
– С чего бы им узнать?
– А о таком всегда узнают, – обреченно ответил он.
Губы у нее дрогнули.
– Что ж поделать, – запинаясь, пробормотала она.
– Да ничего. Разве что не приходить сюда… если будет на то ваша воля, – прибавил он негромко.
– Не будет, – еще тише ответила она. Он снова отвел взгляд, помолчал.
– Ну а когда все-таки узнают? – наконец спросил он. – Подумайте хорошенько. Вас с грязью смешают: надо ж, с мужниным слугой спуталась.
Она взглянула на него, но он по-прежнему смотрел на деревья.
– Значит ли это… – она запнулась, – значит ли это, что я вам неприятна?
– Подумайте! – повторил он. – Прознают люди, сэр Клиффорд, пойдут суды-пересуды.
– Я могу и уехать.
– Куда?
– Куда угодно. У меня есть свои деньги. От мамы мне осталось двадцать тысяч, я уверена, Клиффорд к ним не притронется. Так что я могу и уехать.
– А если вам не захочется?
– Мне все равно, что со мной будет.
– Это так кажется! Совсем не все равно! Безразличных к своей судьбе нет, и вы не исключение. Не забудете вы, ваша милость, что связались с егерем. Будь я из благородных – дело совсем иное. А так – как бы вам жалеть не пришлось.
– Не придется. На что мне всякие титулы! Терпеть их не могу! Мне кажется, люди всякий раз насмехаются, обращаясь ко мне «ваша милость». И впрямь ведь насмехаются! Даже у вас и то с насмешкой выходит.
– У меня?!
Впервые за вечер он посмотрел ей прямо в лицо.
– Я над вами не насмехаюсь.
И она увидела, как потемнели у него глаза, расширились зрачки.
– Неужто вам все равно, даже когда вы так рискуете? – Голос у него вдруг сделался хриплым. – Подумайте. Подумайте, пока не поздно.
В словах его удивительно сочетались угроза и мольба.
– Ах, да что мне терять, – досадливо бросила Конни. – Знали б вы, чем полнится моя жизнь, поняли б, что я рада со всем этим расстаться, но, быть может, вы боитесь за себя?
– Да, боюсь! – резко заговорил он. – Боюсь! Всего боюсь.
– Например?
Он лишь дернул головой назад – дескать, вон, кругом все страхи.
– Всего боюсь! И всех! Людей! – И вдруг нагнулся, поцеловал ее печальное лицо. – Не верьте. Мне тоже наплевать. Будем вместе, и пусть все катятся к чертовой бабушке. Только бы вам потом жалеть не пришлось!
– Не отказывайтесь от меня, – истово попросила она.
Он погладил ее по щеке и снова поцеловал – опять так неожиданно – и тихо сказал:
– Тогда хоть пустите меня в дом. И снимайте-ка плащ.
Он повесил ружье, стащил с себя мокрую куртку, полез за одеялами.
– Я еще одно принес. Так что теперь есть чем укрыться.
– Я совсем ненадолго, – предупредила Конни. – В половине восьмого ужин.
Он взглянул на нее, тут же перевел взгляд на часы.
– Будь по-вашему. – Запер дверь, зажег маленький огонек в фонаре. – Ничего. Мы свое еще возьмем, успеется.
Он аккуратно расстелил одеяла, одно скатал валиком ей под голову. Потом присел на табурет, привлек Конни к себе, обнял одной рукой, а другой принялся гладить ее тело. Она почувствовала, как у него перехватило дыхание. Под плащом на Конни были лишь нижняя юбка да сорочка.
– Да такого тела и коснуться – уже счастье! – прошептал он, нежно оглаживая ее торс, – кожа у Конни была шелковистая, теплая, загадочная. Он приник лицом к ее животу, потерся щекой, стал целовать бедра. Она не могла взять в толк, что приводит его в такой восторг, не понимала красы, таившейся в ней, красы живого тела, красы, что сама суть восторг! И откликается на нее лишь страсть. А если страсть спит или ее нет вообще, то не понять величия и великолепия тела, оно видится едва ли не чем-то постыдным. Она ощущала, как льнет его щека то к ее бедрам, то к животу, то к ягодицам. Чуть щекотали усы и короткие мягкие волосы. У Конни задрожали колени. Внутри все сжалось – будто с нее сняли последний покров. «Зачем, зачем он так ласкает? – в страхе думала она. – Не надо бы». Его ласки заполоняли ее, обволакивали со всех сторон. И все же она напряженно выжидала.
