Вспомнились ему и армейские годы. Индия, Египет, снова Индия. Бездумная, глупая жизнь, служба при конюшне; потом его приметил и приветил полковник, и ему, Меллорсу, он полюбился; потом его произвели в лейтенанты, дослужился б и до капитана, но тут умер от воспаления легких полковник, сам едва не отправился на тот свет; здоровье, однако, пошатнулось, прибавилось забот и хлопот; он демобилизовался, вернулся в Англию, начал работать.
Он хотел приспособиться к жизни. Думал, что хоть на время нашел покой в господском лесу. На охоту ездить некому, всех дел – лишь растить фазанов. Людям с ружьями он бы не стал служить. Он хотел уединиться, отгородиться от жизни – и всего лишь. Но прошлого не отринуть. Рядом и родная деревня, и мать, к которой он особой любви не питал. Так бы и жил себе, день да ночь – сутки прочь, без людей, без надежды. Он просто не знал, как распорядиться собой.
Да, он не знал, как распорядиться собою. За годы, проведенные в офицерской среде, он повидал и офицерских жен, и их семьи, и штатских чиновников и потерял всякую надежду близко сойтись с ними. Люди среднего или высшего сословия отличались удивительной способностью: встречать чужака мертвящим холодом и отталкивать, давая понять, что он не их поля ягода.
Вот и вернулся он к людям своего круга – к рабочим. Но нашел лишь то, что с годами, пока его не было дома, забылось: мелочность, грубость – как все это претило ему. Да, и впрямь очень важно хотя бы делать вид, – что не трясешься над каждым грошом, что стоишь выше всех мелочей жизни. Но простой люд даже не удосуживался делать вид. Каждый пенни – потерянный или выгаданный, скажем, на покупке мяса – для них важнее, чем пропущенное или добавленное слово в Евангелии. Видеть такое Меллорсу было невыносимо.
А еще невыносимы распри из-за денег. Пожив среди людей имущих, он понял, сколь тщетны все надежды разрешить споры о заработной плате. Лишь смерть способна разрубить этот гордиев узел. А в жизни оставалось лишь махнуть рукой на деньги.
Да, но если очень беден и несчастен, хочешь не хочешь к деньгам по-иному станешь относиться. Такие люди мало-помалу все свои интересы сосредоточивали на деньгах. Их тяга к деньгам раковой опухолью заполоняла ум и душу, пожирая без разбора как имущих, так и бедняков! А он отказался подчиниться этой тяге.
Ну и что же? Разве жизнь предложила ему что-либо, кроме сребролюбия? Увы.
Правда, он мог еще радоваться уединению (хотя и слабое это утешение), растить фазанов, чтобы в одно прекрасное утро после завтрака их перестреляли толстопузые люди. И прахом, прахом идет труд…
Но зачем об этом думать, зачем волноваться? По сию пору он и не думал и не волновался; но вот вошла в его жизнь эта женщина. Он почти на десять лет старше. И на тысячу лет опытнее. Ведь начинал он с самых низов. Связь меж ними все теснее. Он уже предвидел, что близость их станет настолько прочной, что придется начинать жизнь вместе. А рвать любовные узы больно – «сожжешь всю душу».
Ну а дальше? Дальше что? Нужно ли ему начинать все заново, можно сказать – на пепелище? Нужно ли привязывать к себе эту женщину? Нужно ли затевать ужасную схватку с ее увечным мужем? И не менее ужасная схватка предстоит с собственной жестокосердной ненавистницей-женой. Горе! Горе горькое! Ведь он уже немолод, некогда он полнился лишь задором и весельем. Ныне чувства его обострились. Всякая обида, всякая пакость ранили глубоко. И вот – эта женщина.
Ну хорошо, избавятся они от сэра Клиффорда, от бывшей жены, а дальше как жить? Что он сам будет делать? Как распорядится своей жизнью? Непременно нужно найти какое-то дело. Не приживальщик ведь он, – что его маленькая пенсия по сравнению с ее богатствами!
Вот это препятствие неодолимое.
Не в Америку же ехать, удачи искать? В магию доллара ему совсем не верилось. Быть может, есть иной выход?
Покоя он не находил, сон тоже не шел. Оцепенело просидев в неутешительном раздумье до полуночи, он вдруг поднялся, снял со стены плащ и ружье.
– Пойдем-ка прогуляемся, – сказал он собаке. – На свежем воздухе лучше думается.
Ночь выдалась звездная, но безлунная. Он обходил лес не спеша, приглядываясь и прислушиваясь, будто крадучись. Воевать ему не с кем и не с чем, разве что с капканами. Их ставили в основном шахтеры с «Отвальной» на кроликов, со стороны фермы Мэрхей. Но сейчас у косых пошли детеныши, и даже шахтеры отнеслись к этому уважительно. Неслышно шагая по ночному лесу, выискивая мнимых браконьеров, он успокоился и отвлекся.
